алой,
И шумит, шумит прибрежный лес,
Над моей землею солнце встало
И ее приветствует с небес.
Листья шепчутся о чем-то тайном,
Встрепенулись птичьи голоса.
От цветов идет благоуханье,
И блестит прозрачная роса.
И когда в часы зари румяной
Соловьев слышна повсюду трель,
Дышат счастьем рощи и поляны
И река — спокойная Идель.
По Идели, тихой и далекой,
Не спеша проходит легкий плот,
У руля, задумавшись глубоко,
Плотовщик и правит, и поет…
Сайде вдруг стало весело, и она повторила услышанные недавно в тумане слова:
«Эге-гей! Держи левее, а то прижмет к яру!..»
И торопливо, скользя по влажной от росы траве и придерживаясь за кустарник, сбежала вниз по узкой тропке, погрузилась в прохладный, еще не успевший рассеяться туман. И неожиданно для себя запела. И песня полетела, догоняя плотогонов:
Тихи волны Агидель-реки,
Золотом горят ее пески.
Льется в душу говор светлых вод,
Знать бы мне, о чем река поет!
И вдруг с реки донесся чей-то мужской приятный голос. Он подхватил и продолжил песню:
И тиха прозрачная река,
Тайна старой песни глубока.
Чье же сердце прячет Агидель?
Если б знать мне песню Агидель…
То ли оттого, что нежданно и грустно ответили на ее песню, то ли оттого, что обжигающе свежа была речная вода, которой она ополоснула лицо, щеки ее разгорелись, как маков цвет. Она насухо вытерла их, поправила платок и поднялась в сад той же тропкой.
И не поверила своим глазам: у берега ее ждал Хасанша!
Раннее утро. Сад безлюден. Они стояли друг перед другом. Снова тоскливо заныло сердце. Она вначале остановилась, но потом уверенной и легкой походкой — она раньше так нравилась Хасанше — пошла прямо к нему, словно не замечая его, задумчивого, аккуратно, даже с изяществом, одетого.
— Сайда, мне нужно поговорить с тобой.
Она попыталась обогнуть его.
— Да послушай же ты в конце концов. Мы же не каждый день видимся!
Во взгляде Хасанши было смятение… «Да полно, Сайда ли это? — говорил его взгляд. — Почему я никогда не видел ее такой ослепительно красивой? Или просто не замечал? Какой плавной и свободной стала ее поступь… Шерстяное синее платье обнимает ладную фигуру, на ногах модные туфли. Чуть пополнела, но как чертовски идет ей это. На черных волосах брызги воды вспыхивают на солнце. Изящный поворот головы… Неужели все это когда-то принадлежало безраздельно ему?!.»
И едва ли не впервые он почувствовал, что робеет перед ней. А она, поправляя волосы, лихорадочно гадала, с чего начнет он разговор.
Она смотрела на бывшего мужа и поражалась собственному спокойствию. Была просто легкая усталость — и больше ничего. Ни волнения, ни интереса… Они зашагали рядом. Сайда шагала первой.
— Что ж ты хотел мне сказать?
Хасанша, смущенный, шагал, опустив голову.
— Что же ты, Хасанша?
Хасанша искоса поглядел на нее. Вздохнул.
— Если бы ты смогла простить мне ту давнишнюю ошибку…
Сайда остановилась и с интересом взглянула ему в лицо:
— Ты хочешь сказать, что осознал? Или сейчас придумал? — и про себя подумала: «Что у него на уме?»
— Я собрался уезжать в деревню.
— Ну и что тебе мешает? Уезжай.
Вынырнувшее из-за деревьев солнце ослепило ее, она прикрыла лицо ладонью и нечаянно задела локтем Хасаншу.
Хасанша повел головой, ослабляя галстучный узел.
— Точнее сказать… не уехать, приехать туда, забрать вас с сыном.
Сайда удивленно посмотрела на него.
— Забрать? Нас?!.
Она отступила на шаг. А Хасанша продолжал:
— Да. Здесь бы и место хорошее для тебя нашлось, отец бы постарался…
Сайда нахмурилась. Губы ее дрогнули. Вспомнились незабытые горькие обиды. На лицо упала тень от неведомо откуда взявшегося облачка.
— И ты предлагаешь мне это? Чтобы я получила помощь из рук… твоего отца? Неужели ты никак не поймешь, что за эти годы изменилось многое? И, прежде всего, я?
Говоря это, внимательно наблюдала за ним. Она в свое время хорошо изучила все признаки наступающего гнева на лице бывшего мужа. Вот он начал нервно теребить пальцами, вздрогнули уголки раздраженно опущенных губ. Сейчас…
Но он молчал. Сдерживался.
— Приезжай в деревню, оставайся там… — примирительно сказала она. — Может быть, все будет хорошо… — и замолчала, поняв, что говорит не то.
— На кой дьявол сдалась мне твоя деревня? Что я там буду делать? — не выдержал Хасанша.
— Знающие люди там как раз нужны.
— Тебе что… ты по уши в своей земле.
— Она и твоя тоже. — Сайда резко повернулась к нему. — Да, я на всю жизнь связана с землей, понимаешь! А ты — как… как чертополох на краю поля. Ты вот сейчас говоришь о семейной жизни. Это, конечно, хорошо, что ты еще нас помнишь. А я тебе так скажу: будешь жить в деревне — может быть, и что-то получится у нас с тобой, хотя в это я не верю. Я давно не видела тебя, может, жизнь тебя научила чему-нибудь…
Солнце, встав над городом, окончательно разогнало туман, и вот уже внизу во всем своем лениво-величественном спокойствии, сияя серебром, предстала водная ширь Агидели.
Между тем Хасанша, глядя, как вниз по рассветной реке плывут бесформенные клочья тумана, невольно сравнил свою судьбу с ними, Вот так… дунул ветер, и тумана нет. Как нет и счастья. Да и не искал он его. Вернее, искал, но не там, где нужно. Что же делать? Каждый выбирает в жизни свое. Неужели счастье должно достигаться ценой подчинения собственных желаний прихоти другого? Ехать в деревню, с зари до зари быть на поле? А если у него иная дорога? Может, он просто еще не нашел ее? Ведь иные ищут всю жизнь…
Хасанша чувствовал, что фальшивит перед самим собой даже в этом споре с самим собой. И сказал решительно:
— Я не останусь в деревне.
— Что ж, ты выбрал сам. Прощай! — Сайда, резко повернувшись, быстрыми шагами направилась из сада. Он заторопился за ней — так поднятая колесами пыль, клубясь, некоторое время бежит вслед за машиной.
— Сайда! А деньги для сына я…
Она не ответила.
Хасанша прислонился к стоявшему на обочине свежеокрашенному алюминиевой краской столбу с уличным фонарем. И подумал, что все было зря: и ранний визит в гостиницу, и «выслеживание» бывшей жены, и нудный тягостный разговор. С визгливым ржавым воем промчалась пожарная машина. И сразу вокруг стало сумрачно и тихо, словно солнце зашло за тучу. Пройдя
