в опоке сто два или сто три года… Непонятно, для чего его отливали… Да и вешать его было некуда… Иван Великий не выдержит такой тяжести…
— Интересно, — оживилась Юлия Семеновна, — я думаю — таблички не было… Нет, не было! Уж Луначарский не пропустил бы ее: прекрасный пропагандистский материал о бездарной растрате народных сил и средств самодержавием…
— Ты знаешь, я вдруг подумал, что и колокол, который не звонил, и пушка, которая не стреляла, — все это — хвастливо дорого, бесцельно и предназначено возбуждать воображение суеверного ума… Мне кажется, это были первые стройки коммунизма…
Юлия Семеновна не ответила.
Все, что делалось в эти два года, вызывало в ней смятение. Перемены угнетали ее и как будто требовали к ответу. Зачем открыли Кремль? Кому нужно знать, что Царь-колокол лежал в земле сто три года? Кому нужно знать, что Царь-пушка ни разу не выстрелила?
Павел Кордин пришел к обеду. Юлия Семеновна иногда звала его на обед. Готовила обед она с утра. Настя относилась к ее кулинарным занятиям снисходительно, однако не помогала. Хочет сама? Пускай — сама!
Павел Кордин, когда она звала на обед, непременно надевал черный пиджак и жилет. Он приносил цветы и наклонялся к ручке. Эта игра, возникшая очень давно, нравилась обоим. Юлия Семеновна одевалась в черное платье с белым промереженным воротником. Небольшой фартушек — синий в крупную горошину, необыкновенно молодил Юлию Семеновну, сохранившую узкую фигуру.
Настя была на работе. Юлия Семеновна почему-то с утра подумала, что, если Павел затеет разговор о том, что пора нм все-таки соединиться и жить вместе, она, наконец, согласится. В конце концов, ей только шестьдесят лет. (Шестьдесят один!) Она, разумеется, не отмечала этой даты, но Павел прислал ей цветы. Жизнь без Павла была уже немыслимой. Она переедет к нему, чтобы не видеть снисходительного лица Насти. Впрочем, именно Настя постоянно намекала на то, какой хороший дядечка Павел. Нет, Настя не изобразит снисхождения. Насмешлив будет Иван. Ну и пускай, что за вздор!..
Но Павел Кордин не делал предложения. Он сидел чинно, ел красиво, поднося ложку ко рту небыстро, будто оценивая особенные качества куриного бульона, приготовленного Юлией Семеновной на медленном огне.
В дверь позвонили.
— Я открою, — сказал Павел Кордин и вышел в маленькую прихожую. И едва он вышел, Юлия Семеновна ощутила резкий болезненный рывок от сердца к горлу, вскочила и бросилась вслед. Она увидела в открытой двери незнакомую женщину и, не разглядывая ее, не узнавая, поняла, что это — Лаура!
Юлия Семеновна качнулась вперед, потеряв сознание. Она очнулась вмиг, от резкого запаха нечистой старой ткани, в которую была одета эта женщина, державшая ее теперь сильно, надежно. Павел Кордин тоже держал ее. Юлия Семеновна попыталась выпрямиться. Ноги не слушались, будто их не было вовсе.
— Мамочка, я пришла, — услышала Юлия Семеновна как сквозь вату. Это был голос Лауры: — Мамочка, я пришла…
Юлию Семеновну оттащили в комнату, усадили в креслице.
И, как двадцать пять лет назад, когда Лаура только родилась, когда привезли умирающую от голода Настю, Юлия Семеновна вскрикнула:
— Ванну! Мыться! Сейчас, сейчас! Павел, какой ты неловкий! Делай что-нибудь!
Юлия Семеновна не помнила, что тогда, двадцать пять лет назад, она вскрикнула не «Павел, какой ты неловкий», а «Карл, какой ты неловкий…».
7
Улица, на которую ступил Иванов, была широка я бесконечна. Она уходила прямой серебристой лентой, сколько хватало глаз, вдаль, прямо под яркую луну, висевшую в конце.
Грузовик пропал в теплой ночи, и навстречу Иванову сквозь тишину незнакомого места пробивались редкие жалобные скрипливые кашли, похожие на взвизгивания побитых собак.
Слабый ветерок возился в высоких кустах, торчавших вдоль улицы, отделяя ее от домов, и доносил запахи пыльных листьев. И — время от времени — изредка жалобные кашли.
Иванов боялся собак.
Еще с войны помнил он громадного черного пса, который выкатился на него в ночной лунной тишине приторной станицы, пустой, беззвучной и настороженной. Пса он с перепугу пристрелил, и в ответ на выстрелы пропоролись сквозь тишину автоматы. Говорили — в станице ждал сигнала немецкий десант. Горные егеря, переодетые в красноармейские гимнастерки, влились в станицу вместе с отступающими нашими войсками, пользуясь суматохой…
Ночное село, по которому он сейчас шел, напоминало ту станицу опасливой настороженностью затаившихся темных домов без единого огонька. Дома были тяжелые, неприязненные. Иванов шел по середине серебристой лунной улицы и ждал собаки. Он поглядывал на высоченные кусты непонятной растительности, сжимая пустой кулак, в котором на войне был пистолет ТТ.
Улица была бесконечной, дома отстояли далеко друг от друга, Иванов шел, привыкая к длине улицы и вглядываясь в ее подробности. И вдруг на бревенчатой стене ближнего дома он увидел пустое место от оконной рамы. Венцы толстых бревен окружали сплошную черноту провала, забитого крест-накрест досками.
Он присмотрелся к следующему дому и еще издали увидел все те же провалы. Дома, оказывается, были нежилыми. Дыры зияли открыто, некоторые дома были без дверей, доски крест-накрест попадались нечасто.
Иванов разжал кулак, протянул руку, прикоснулся к высоченному кусту и почувствовал пыльную шершавость дикого чертополоха.
Село было мертвым, пустым, в нем не было людей и потому не могло быть собак.
Может быть, это подвывали шакалы? Даже скорее всего. Слабенькими редкими звуками, как скрипели. Говорят, шакалы плачут по-детски. Иванов прислушивался, выискивая сходство с детским плачем. Шакалов он не боялся, сам не зная почему.
Но надо было идти дальше. Школа, как ему объяснил шофер на тракте, находилась за селом, за буераком, через который не переедешь, потому что нет моста.
Луна горела прямо в глаза, освещая крепкие деревянные венцы, выступающие на угловых сочленениях далеко, щедро. Стрехи насупились над стенами тяжелыми козырьками, крытыми плотным железом. И вдруг он сообразил, что взвизгивали и подвывали не собаки и не шакалы, а это старое железо, колыхаясь на слабом ветерке. Ветерок был мягкий, теплый, слабенький, но все-таки его хватало шевельнуть незакрепленный изржавленный лист.
Черные неведомые изъяны окон и проваленных крыш будоражили воображение — при сильном ветре от этого воя с ума сойдешь. А может быть, это — совы?
Интересно — кто ходит в школу, если в селе никто не живет? А почему никто не живет в селе? А может быть, здесь и поселят новоселов? Отремонтируют! Иванов повеселел.
Улица, наконец, кончилась, остановившись перед широким пологим оврагом.
Внизу по дну оврага сочился небольшой ручеек, поблескивая в сильном лунном свете. Иванов огляделся — как перейти воду.
Черные мощные сваи, развалившиеся деревянные быки торчали с
