Петя в лисьем малахае, ведущий по пустыне на веревке караван горбатых верблюдов, все они размеренно раскачиваются. Вдруг крайний из них оборачивается и изо всех сил ударяет дядю
Петю лбом. За ним бросаются остальные, все кричат:
— Бейте лучше! Лучше! Лучше!
В страхе просыпаюсь. По вагону идет проводник и выкрикивает:
— Щучье! Щучье! Шучье!
— Подъезжаем,— говорит мать, — собирайся.
На перроне все бегают, размахивают руками и громко кричат. Впечатление такое, будто драка началась, но драки никакой нет, просто народ здесь привык так разговаривать. В этой суматохе неожиданно появляется Софрон. На голове у него тюбетейка. Лицо стало круглое, живот вроде тоже увеличился. Я ему говорю:
— Ты чалму носи, а тюбетейку мне подари.
Софрон смеется. Он ведет нас к лошадке, впряженной в телегу, где постелено сено:
— Вот наш больничный транспорт. Рассаживайтесь.
Сам он садится на передок, взмахивает кнутом, и мы трясемся на телеге, аж зубы стучат. Да, это вам не пролетка, не дергуновский фаэтон! А станица, хоть это слово похоже на слово «столица»,— всего несколько длинных пыльных улиц, которые тянутся от вокзала куда-то вдаль. По одной из них мы едем, а за нами ползет белая туча пыли. Домишки на улице все маленькие, сделаны из глины, а вместо заборов плетни, сквозь которые видно, как в огородах корчится тощая картофельная ботва; почти в каждом дворе наискось торчит длинная палка, это колодцы с журавлями. Пыль скрипит на зубах.
Мать морщится:
— Захолустье... А еще писал, что вторая Швейцария…
Между тем телега въезжает на холм, Софрон показывает вперед кнутом:
— Есть Швейцария! Вон она!
Я вижу поросшие сосняком каменистые склоны, кое-где из бора выглядывают крыши. А оглянешься назад, там, за вокзальчиком, голая, как ладонь, равнина.
...У Софрона свои порядки. Сперва он нас на озеро купаться повел, да не шагом, а бегом, локти согнул, через плечо — полотенце, ногами тощими семенит и покрикивает:
— Не отставать! Делай, как я!
Прибежали. Горы там такие, что я бы их всю жизнь рассматривал.. Все они из камней состоят, есть камни величиной с двухэтажный дом, есть размером с дергуновский фаэтон, есть поменьше. Все цветом разные, мхом разноцветным поросли, друг на дружке лежат ступенями, пирамидами, меж ними травы пробиваются, сосны растут. Смотришь и не верится, что эти камни сами по себе так лежат, кажется, что их нарочно некий силач так взял и сложил. Горы эти сопками называются, озеро среди них лежит, как большое чисто вымытое блюдо. Вдали видна синяя гора, так ее Синюхой и назвали, дальше есть еще Белуха, а несколько гор, соединенных вместе, называются Спящим рыцарем. Приглядишься — похоже на человека, который на спине лежит и руки на груди сложил. В озере вода даже в августе ледяная, но зато, как сказал нам Софрон, очень чистая. С сопок в воду множество камней нападало, можно залезть на такую глыбу полежать, позагорать.
Помылись мы, позагорали, проголодались ужасно: там воздух такой, что всегда есть хочется. Прибежали обратно.
Бабушка Мария Сергеевна, конечно, уже и поесть приготовила. Все сели за стол. Отец быстро выхлебал суп. Протянул тарелку бабушке:
— Плесни-ка, тетенька, в мою печальницу! — Он вообще всегда так говорит, когда просит добавки, а что такое печальница — я не знаю. Сказал он так, а бабушка на Софрона смотрит. Он сказал:
— Вы, товарищи, будете отдыхать под медицинским контролем. Переедание очень вредно для организма. У меня все нужные вам калории и витамины рассчитаны. Первого больше нельзя, а рисовой каши вам сейчас Мария Сергеевна положит.
Поели не поели, а обед закончился. Отец сунул руку в пиджак за папиросами, а Софрон и говорит:
— Всю эту гадость я в туалет выбросил. Вы должны хоть месяц по-настоящему, по-человечески отдохнуть…
Мне сразу стало ясно, что ни отцу, ни, тем более, дяде Пете все это не понравилось, дядя Петя даже заявил:
— Во всем цивилизованном мире принято гостей встречать с бутылкой на столе.
Софрон велел всем почистить зубы и прополоскать горло слабо-розовым раствором марганцовки. Пообещал и бутылку: дескать, через час всем можно будет выпить по стакану минеральной воды.
В тот день мы еще в бор по грибы сходили, потом вечером еще раз в озере искупались, а ровно в десять Софрон приказал всем спать. Ужин был совсем легким, я и то не наелся: ватрушка и стакан компота. Я слышал, как дядя Петя ворчал:
— Академик белобрысый! Интеллигент в первом поколении! Все — по пунктам. Сдыхай тут с голода!..
Я уже засыпать стал, когда мне какой-то шорох послышался. Смотрю — в щелку свет пробивается. Я встал, дверь приоткрыл и обрадовался: на кухне, на полу, около духовки сидели все наши и вместе с тетей Шурой черпали из кастрюли жирную похлебку. Отец прямо из черпака хлебал, дядя Петя до ушей в сале вымазался, кость обгладывал.
Я тоже к этой компании подсел, баранины наелся, немножко и кумыса дали, но мне показалось, что тетя зря его хвалила, мылом отдает, добро бы туалетным, а то — хозяйственным.
