class="p1">Ярость першила в горле Павла Кордина.
— Можете не говорить мне. Но скажите товарищам, чтоб они хотя бы знали, с кем имеют дело!
Не вынимая рук, курсистка тычком присела на край гнутого стула. Она вглядывалась то в Удальцова, то в Павла Кордина. Лобик ее под шапочкой напрягся, густые, как беличьи хвостики, брови сдвинулись. Павел Кордин заметил это, опустил глаза, сказал спокойнее:
— Я верил Бушину так же, как и вы. Но теперь я получил урок на всю жизнь. Я не желаю быть ни пищей, ни орудием министерства внутренних дел…
— Вот твой Столыпин, — тихо сказал Рыбин.
— К несчастью, он наш общий. Вы фитюк, Удальцов. Такой же фитюк, как и я…
— А вот это мы сейчас проверим, — сказала курсистка, — если нас арестуют, значит, вы — мнимый предатель. А если не арестуют — тогда берегитесь…
— Боже мой! — всплеснул руками Павел Кордин. — Почему вам так хочется непременно быть арестованной?
— Я не договорила. И в том и в другом случае никто вам не будет подавать руки…
— Как вам угодно. Рыбин, подумай, что здесь произошло. Мне кажется, ты еще не лишился рассудка. Ступайте, господа. Арестуют вас или не арестуют, я не знаю. Я не служу в охранке и не верю в Бушина. Прощайте.
Их не арестовали.
Павел Кордин уехал за границу.
Он начал понимать, что власть в России — подпольна. И противостояние власти — тоже подпольно. И власть нарочито загоняет в подполье это противостояние, создавая особенную подпольную суть взаимоотношений, в которых связующим звеном является провокатор.
Рыбин пришел проститься с ним.
— Поп, — сказал Рыбин, — ты всегда будешь виноват. Потому что ты благороден и ищешь истину.
Павел Кордин уехал во Львов — в Лемберг, в Школу Политехничну. Он не чувствовал себя жертвой опасного недоразумения. Он хотел быть инженером и не хотел — конспиратором.
Но противостояние не отпускало его. Оно находилось внутри, от него нельзя было избавиться.
Каким-то необъяснимым чутьем он брал в руки именно те книги, которые звали спорить, бороться, противостоять.
Год был трудным. Павел Кордин заставлял себя слушать лекции. Чтение политических книг оказалось непреодолимой напастью.
В Лемберге ему не с кем было делиться о прочитанном. Львовских студентов занимала только Речь Посполита от Можа до Можа. Все, что не касалось воссоединения Польши, не касалось и их.
4
Утром барышня садилась — одна, без кучера — в бедарочку. Подушки (кожаные мешки с сеном) принимали барышню как пушинку. Лошадь впрягали смирную, послушную— серого в мелкую серебряную монетку мерина с черными ноздрями и губами. На лошадином лбу неясно намечалась седоватая метка.
Барышня одевалась по-английски: черные бриджи, черные же лакированные сапожки и малиновый бархатный колет, из-под которого ярко белел кружевной воротничок блузочки. Шляпка — плоский цилиндрик, обвязанный газовым шарфиком, держалась на черных, закрученных узлом волосах заколкой — золотая английская булавка с мелким лалом. Белой перчаткой барышня держала стек.
Берг полагал, что приучать дочь к владениям следует исподволь, не досаждая ни советами, ни внушениями.
Лошадь легко плясала в черных оглоблях по сизой степи, по узкой дороге — по коричневому укатанному чернозему, прикрытому лиловым доменным шлаком.
В плотном мареве на горизонте виделся, как грезился, завод. Синее малороссийское небо не принимало заводского дыма, дым не заволакивал его, не таял в нем, а будто мазал, пачкал. Завод выглядел несуразицей в степи. Но почему-то несуразица эта привлекала Юлию.
Она несильно натягивала вожжи в красных плюшевых чехлах (кучера полагали, что барышне не пристало держать ручками сыромятину). Она заметила, что ощущение узды придает бодрости лошади.
Дорога взбиралась на пологий степной подъем. Марево завода опускалось при этом, обнаруживая за собою уже совсем не различаемое пространство.
С одного из подъемов барышня увидела беленький домик управляющего.
Домик находился в двух верстах от завода — ровно на полпути. За домиком желтела дикая степь, пустырь, на котором торчали шесты. Отец говорил, что собирается строить поселок, слободу для рабочих. А где живут рабочие сейчас? Почему-то прежде Юлии не приходил в голову этот вопрос. Может быть, спросить управляющего? Как глупо… Вероятно, нужно спросить у него что-нибудь важное, умное, достойное наследницы. Но это было бы еще глупее.
Из небольшой беседки, поставленной поближе к дороге, вышел высокий студент в черной куртке, накинутой на белую косоворотку. Отворот куртки он держал длинной узкой кистью. Он подошел, посмотрел весело, серые глаза его (Юлия тотчас заметила, что — серые!) сузились.
Юлия сдвинула брови, почувствовала, что зарделась, и решительно дернула вожжи. Но вместо того чтобы сдвинуться, мерин повернул к ней длинную голову с черными губами.
— Вероятно, он хочет спросить — куда, — предположил студент и, шагнув к мерину, погладил его по лбу. Не снимая руки с лошадиного лба и все придерживая отворот, он сказал: — Мне знаком этот джентльмен. Его зовут Ухват.
— И вы давно знакомы? — надменно спросила Юлия.
— Четыре года. Мы вместе поступали в техническое училище, но он — увы — провалился. Вообразите, я оказался способнее к наукам…
— Это трудно вообразить, — все еще пыжилась Юлия.
— Меня зовут Павел Кордин, к вашим услугам… Разумеется, вы всегда можете впрягать и меня в свою колесницу.
— В другой раз! — отвернулась Юлия и дернула вожжи. Теперь мерин послушался.
Но Павел Кордин так же серьезно, но уже совсем иным тоном, поспешно сказал:
— Юлия Семеновна! Если вы собрались на завод — пожалуйста, повремените… На заводе беда. Ночью сгорел человек. Я был там ночью… В него брызнуло из летки… Я вам объясню, что это…
Утром Берга не было дома. Прислуга ходила притихшая. Юлия отметила это только сейчас.
— Боже мой!
— Юлия Семеновна, — спокойно сказал Павел Кор-мин, — там господин советник, там мой отец… Этот инцидент обойдется компании недешево. Газеты с наслаждением схватятся… Но это — производство. Оно опасно по самому своему существу…
Он — она чувствовала — утешал ее, по крайней мере, пытался утешить. Но — не как утешают ребенка, а совсем иначе — дельно и толково.
— Литейный двор давно уже пора перестроить… Я говорил отцу, он готовит представление…
— Павел… Михайлович, — спросила Юлия, — а где они живут?
— Кто?
— Рабочие. Мастеровые.
Павел Кордин посмотрел в сторону завода:
— Там… За трубами… Там поселки. Село Витково…
— Я хочу дать денег его семье…
— Это — благородно… Но — не сегодня… Сегодня это некстати… (Посмотрел на одеяние амазонки.) Пожалуйста, поезжайте домой… (И — мерину.) Сэр, надеюсь, вы знаете дорогу?
Юлия вспыхнула, но сдержалась, вздохнула и, опустив голову, послушно, исподлобья посмотрела, как он поворачивал назад Ухвата, держа
