товарища Ленина, твердо стоял на том, что, если бы товарища Ленина не кончили (был убежден, что кончили), куркулям пришел бы каюк, а о батраках забыли бы и думать. Но товарища Ленина нету, и бедняцкий элемент остался как бы без родного отца, и надо теперь иметь бдительность и собирать силы для последнего боя с богатеющим элементом.
И закон этот ожесточил Гудзя нешуточно.
Разумеется, слова такого — «батрак» — произносить нельзя, упаси Боже! Этим обидным старорежимным словам пришел конец от большевиков. Значились в законе слова научные, как-то: «подсобный работник», «наемный труд» — все честь по чести. Да и то правда — как ни называй, хоть горшком, абы не в печку.
Вообще-то мужики, кто поумнее, стали примечать, что новая небывалая власть обходит слова, как бы плетет вокруг да около сути, саму суть никак не называя. И это окольное словоплетение нарочито нравилось справным крестьянам, будто законы писались хитроумным мужиком (говорили — Калининым), который привык вокруг да около, а напрямик избегал, не то что городские комиссары. Нанимай, закон соблюдай, батраком не называй и крестьянствуй без выжимания соков и другой эксплуатации, как бы по-братски, по-семейному.
Время было горячее, весеннее, в чайной у Полостнова не засиживались. Однако в воскресенье самовар все же стоял посреди стола.
Поговорить было о чем.
Важное событие произошло в Константиновке: Горпиненки купили трактор-«фордзон». Сто девяносто шесть золотых червонцев! И выплатить хлебом за три года! И добыл им этот трактор жидок-заготовитель, который ездил за ним не то в губернию, не то в саму Москву.
Лановой хвалил покупку:
— Большевики задним умом крепки, когда мужик оголодал, снищал, не дал хлеба — они и спохватились — дали крестьянствовать… Нэпа, она им поперек глотки. А что делать? Исть же надо!..
Горпиненко не возражал:
— Большевики — ти же люди. Воны з мужиком… Вот так… До той нэпы так було, тепер — так…
Они сидели мирно, вроде не было за ними семейной распри — и Лановой, хозяин кузни с разными там станками, и справный хозяин Григорий Горпиненко, разжившийся за три года, как паук, на глазах. Это особенно исступляло Гудзя: значит, правильно говорят, что Советская власть переметнулась к куркулю? Незаможник как был, так и остался, а этот — сытый, радый — хвалит не нахвалится. И «фордзона» Советская власть ему доставила, Горпиненке с сынами, зятьями… Артель! Какая же это артель, если никого не пускают в нее! Семейство это, а не артель! Куркули!
Лампочка светилась под потолком полостновской чайной неровно — то сбавит света до тления, то накалится ярчайше — добела.
Лановой посмотрел на лампочку:
— Надо Миколе сказать, чтоб следил за конденсатором…
И мужики уважительно посмотрели на лампочку и на Ланового.
Гудзь тоже посмотрел и еще больше озлился: сидят, гуторят, будто для них делалась революция.
Гудзю было с чего злиться, потому что в кузне Петра Ланового установили локомобиль — точь-в-точь такой, как когда-то стоял в экономии Циммельгофа. Но циммельгофовский локомобиль, конечно, побили, как принадлежащий старому режиму, а этот был новый, свежий, вызывающий уважительное притишение всякого, кто ходил на него смотреть. А ходили все потому, что электричество, шедшее от того локомобиля, стоило денег, и Петро Лановой записывал хозяев, которые на то электричество высказывали стремление. И выходило, что электричество тянулось не к абы какой хате, а только к той, где за него соглашались платить.
Гудзь, конечно, требовал, чтобы провода тянули в беднейшие хозяйства и тянули бесплатно, на что Лановой, вынимая огрызок карандашика, писал цифры:
— Мазут я покупать должен? Кредит за машину отдавать надо? Провода денег стоят или как?
— Выходит — опять капитализм? — кричал Гудзь.
— Какой тебе капитализм?! Мы с Миколой с утра до ночи в масле вымазаны! Вон — Стецьковы парубки подсобляют— им бесплатно…
Гудзь требовал порезать провода, потому что по тем проводам куркули высасывают последние жилы с бедняцкого хозяйства. Мужики посмеивались, но все же решили — в два места электричество давать за так, на пользу обществу, а именно: в больницу и в школу.
— Ладно, — согласился Лановой, — пущай будет… Но — копейку добавлю…
— Я тебе добавлю, контра! — кричал Гудзь. — Я тебе добавлю, паук!
Однако копейку добавили. И платили ту копейку все же справные мужики, которые согласились на электричество, а беднота все равно не платила.
Гудзь требовал, чтобы в его хату, где заседает партийная ячейка, тоже дали провода бесплатно.
— При лампе побеседуете, — сказал Лановой.
Гудзь сходил в уезд и принес бумагу: согласно льготам давать партячейке электрический ток безвозмездно.
Лановой стерпел: ладно, еще копейку накину, кто заметит?..
— Отчего ты — бедняк? — говорил Горпиненко Гудзю. — Оттого, что у тебя на наделе бурьян заместо хлеба.
— Я Советскую власть добывал!
— И сынок мой Роман добывал… Ну — добыли, и как теперь быть? Опять — в злыдни?.. Ну, не выходит у тебя на земле — в город иди, заводы будуй…
— А это бачил?! — кидал в Горпиненку кукишем Гудзь. — Сперва мы тут всех буржуев перережем…
— Я на тебя работать не буду, — отворачивался от кукиша Горпиненко.
— Будешь! Будешь как миленький!
Новая экономическая политика Советской власти саднила душу Гудзя. Политика эта, как на смех курам, делала вид, будто революция была не для бедняцких слоев населения, а все для тех же недорезанных буржуев, и не видать, чтобы там в Москве кто-нибудь заступился за бедняков.
И — действительно — вскорости из Москвы — приказ:
— Обогащайтесь! Накапливайте!
А это уже была форменная контрреволюция.
Говорили, что товарища Троцкого с товарищем Зиновьевым за их преданную верность беднейшему крестьянству хотят скрутить — руки за спину — и дать волю кулацкому элементу.
Гудзь ставил вопрос на ребро: всем беднейшим слоям — в коммуну, а там и трактор у Горпиненки отберем и локомобиль — у Ланового!
* * *
Горпиненки примирились с Лановым.
Кто послабже душою, говорили, что к такому примирению привела их сама жизнь: старшего Ланового, Василя, убили махновцы, жена его куда-то пропала, как в воду канула, а супруга Петра померла родами и ребеночек помер, и теперь Петро Лановой бобылевал с сыном Миколою. И сестра с братом совместно плакали от такого семейного горя.
Но в партячейке у Гудзя объясняли все с единственно правильных классовых позиций:
— Как в эксплуататоры подались — так и снюхались. Пока Горпиненко в бедняках ходил — не глядел на Лановых, братья или не братья. А теперь как разжился на трудовом горбу, так жалостливым стал! Для коммунизма не сопли нужны, а классовая борьба! И мы обязаны выводить куркулей
