буду просить у нее прощения. С колен не встану пока не простит.
Я спрятал повестку в нагрудный карман рубашки и пошел к Алтыхан-ага. Он обрадовался, когда я рассказал ему о повестке.
— Счастливой службы тебе, сынок, и благополучного возвращения. Я очень привык к тебе и не знаю, как останусь без тебя, но служба — дело святое и исполнять его надо честно. Это наш долг земле, на которой мы живем с самого первого дня своего появления на свет… Завтра, говоришь, ехать надо? Ну, тогда я рано утром найду машину, которая отвезет тебя в село.
Я вернулся в дом. Но ни сидеть, ни лежать, ни читать, ни слушать радио не мог. Как слепой натыкался я на предметы в комнатах, не находя себе нигде места. А сердце разрывалось от тоски, как будто что подталкивало меня в дорогу. Больше терпеть я не мог. Мне нужно сейчас же отправляться в село. Но на чем? Машин нет, пешком далеко… Йылдырым… Я совсем забыл о нем. Вот бестолковый! Если б раньше о нем вспомнил, давно уже был бы на полдороге.
Я собрал кое-какие вещички в матерчатую сумку и пошел отвязывать коня, чтобы оседлать его и надеть уздечку. После того, как уехала из Чагели Гульшен до Йылдырыма руки не доходили. Едва я взобрался на него, как он завертелся подо мной на одном месте и стал рыть копытами землю, но прежде чем уехать, я завернул к Алтыхан-ага.
Он очень обрадовался, узнав, что я собрался уехать в село на Йылдырыме.
— Сынок Якшимурад, слава о твоем коне дошла до села. Все хотят видеть этого беднягу. Пусть люди узнают, что пропащий Йылдырым снова стал настоящим конем.
Провожая меня, Алтыхан-ага наказывал:
— Якши, если увидишь в селе Гульшен, скажи ей, пусть скорее приезжает. Нам ее очень не хватает.
Я ехал не спеша. Иногда пускал коня шагом, а кое-где рысью, редко переходя на галоп. Йылдырым чувствовал, что я не тороплю его, и шел в свое удовольствие, поэтому в селе я был, когда солнце стояло уже высоко. Едва я въехал на окраину нашего села, как увидел Алем-ага. Я слез с Йылдырыма и поздоровался с ним. Мне не терпелось спросить о Гульшен, но Алем-ага опередил меня и заговорил первым.
— Молодец, Якшимурад-джан, ты и правда сделал невозможное, это же настоящий Йылдырым, — сказал он и ласково погладил влажную шею лошади.
— Алем-ага, почему Гульшен на работу не возвращается?.. — не утерпев, спросил я, пытаясь что-то понять по его глазам.
— Гульшен-джан? — переспросил старик.
— Она уехала в дом мужа, — проговорил он виновато.
Я почувствовал, что мое сердце стучит где-то в правой ноге. Язык ворочался с трудом, и я еле-еле смог произнести одно слово:
— Навсегда?
— Да, сынок, навсегда. Ни я, ни мать не заставляли ее это делать, но ей, наверное, лучше знать. Родителям надо только одно: лишь бы дети были счастливы. Говорят, что парень исправился и стал совсем другим человеком… Дай им, бог, счастья!..
Горло мое перехватило, дышать стало нечем. Стараясь не показать, как мне больно, я стал подтягивать подпруги на Йылдырыме, долго возился. Тяжелая рука Алем-ага легла мне на плечи:
— Ну-ка, сынок, покажи людям, как скачет Йылдырым.
Я оглянулся, а вокруг меня собралась целая толпа. На душе потеплело, как от солнечного луча в ненастную погоду. Я вспрыгнул на Йылдырыма. Встав на дыбы, конь заржал, люди расступились, давая дорогу, и Йылдырым галопом рванулся вперед. Словно желая показать на что он способен, конь летел во всю мочь. Копыта выбивали дробь, которую было слышно повсюду. Стар и млад во все глаза смотрели на нас словно зачарованные. Мне показалось, что в толпе людей стоит и Гульшен, стоит и смотрит, как я мчусь по дороге, прижавшись к Йылдырыму.
Перевод В.Топорковой
Огултач Оразбердыева
Огултач Оразбердыева вошла в большую литературу с повестью "Утро моей жизни", которая носит автобиографический характер.
Это произведение издавалось на родном языке и дважды на русском. За эту повесть писательница удостоена премии Ленинского комсомола Туркменистана. Затем один за другим выходят ее сборники рассказов "Женщина с характером", "Золотой колос", "Черные очи", "Высокие-высокие тополя" на туркменском языке.
Главная тема книг Огултач Оразбердыевой — судьба туркменской женщины. Ее героиня умеет и мужественно встретить жизненные невзгоды, проявить в трудных ситуациях несгибаемую волю и быть беспредельно доброй, гуманной.
ЖЕНЩИНА С ХАРАКТЕРОМ
ДЕТСТВО
Трудным было ее детство. Война. Послевоенные годы… И все же воспоминания о той нелегкой, но светлой поре, когда мир впервые открылся перед ней, остались навсегда. Воспоминания эти были отрывочны, беспорядочны. Припоминались чаще всего какие-то пустяки, но они, словно добрые теплые руки, поддерживали и согревали ее в тяжкие минуты жизни, а их было немало, этих минут…
Затихает утренняя деловая суета, приглушается шум и гам, и опустевший аул медленно наполняется жаркой истомой летнего дня. Только женщины, затеявшие с утра печь чуреки, еще кое-где хлопочут у своих тамдыров. Шуруя длинной палкой, как кочергой, ловко и проворно уворачиваясь от огня, они словно дразнят огонь, и он огрызается языками пламени, пытающимися лизнуть руки или волосы. А женщины сосредоточены на одном — они поглощены таинством рождения хлеба в раскаленном чреве тамдыра.
У ребятни, еще недоросшей, чтобы работать в поле, но достаточно самостоятельной, чтобы обойтись без надзора взрослых, свои обязанности. С утра пораньше, пока прохладно, им надо нарезать травы для скота.
Потом, вскипятив и заварив чай, семьи обычно завтракают, бросив в пиалу кусок каурмы[40] величиной с кулак. Если ст вчерашнего ужина что-то осталось, можно позавтракать и посытней. А солнце тем временем поднимается выше и выше, заливая аул палящим зноем. Значит, можно забраться в холодок и хорошенько вздремнуть до обеда. А после обеда снова хлопот полон рот, и главное — заготовка топлива, чтобы было на чем готовить ужин и завтрак на следующий день.
Таков был заведенный порядок. Но Амангюль всегда старалась разнообразить его, чтобы было как-то веселей. Принесенную траву аккуратно складывала в тень, покрывая ее старым, позеленевшим от травяного сока мешком, чтобы не привяла раньше времени. Одну охапку относила овцам, которые в жадных поисках лакомых нежных стебельков полевого вьюна с голубыми цветочками путали веревки, разбрасывали траву и вообще вели себя бестолково. Утихомиривая наиболее рьяных, Амангюль следила, чтобы овцы не затоптали корм и чтобы всем досталось поровну. Частенько
