Лежать, притворяясь больной, было отчасти удобно: избавляло от необходимости отвечать на вопросы. Беатрис пролежала так всю пятницу — не шевелясь и не открывая глаз, когда в комнату, осторожно постучавшись и не получив ответа, на цыпочках входил отец. Дон Бернардо смотрел на спящую дочь, сдержанно вздыхал, поглаживал усы и так же бесшумно выходил. Это было хорошо. Но в то же время неподвижное лежание в постели оказалось мукой. Лежать, слушать доводящее до безумия тиканье будильника, шорохи и трески в стенах — и думать, думать, думать…
Не в пример отцу, мисс Пэйдж проявила вдруг редкую проницательность. В час дня она снова вошла с подносом, поставила его на ночной столик и сказала негромко, но твердо:
— Вы не спите, Дора, я это знаю. Меня не интересуют ваши переживания, но есть вы должны. Слышите?
— Хорошо… — Беатрис, не открывая глаз, с усилием разлепила спекшиеся губы. — Оставьте здесь… Я потом…
— Хорошо. Помните, что вы обещали.
Когда англичанка вышла, Беатрис приподнялась на локте и через силу заставила себя выпить стакан сбитого с бананом молока. За окнами сиял солнечный день — первый за всю эту пасмурную неделю. Зажмурившись, чтобы не видеть солнца, неба, зацепившегося за верхушку пальмы тонкого облачка, Беатрис снова легла и замерла, вытянувшись на спине.
Нестерпимо медленно тянулся этот день. Шелестели за окном жесткие пальмовые листья, резко пищали ласточки под карнизом, где-то в доме жужжал пылесос, потом долго гудела басом стиральная машина. Отец несколько раз говорил с кем-то по телефону, перед вечером к нему пришли, и он заперся с гостями в своем кабинете. В соседнем саду громко играло включенное на полную мощность радио, прокричал на улице почтальон: «Cartero-o-о!» Час спустя раздались неистовые вопли мальчишки-газетчика. Жизнь шла своим чередом — чужая и уже ненужная ей жизнь.
В десять часов Беатрис приняла свою обычную дозу люминала. Не будь это опасно, она принимала бы его круглые сутки, едва проснувшись. Спать бы, спать и никогда не просыпаться, не видеть этого страшного мира… «Умереть — уснуть…» Церковь, осуждая самоубийц на вечную гибель, закрывала для нее даже этот последний выход. Зачем ей жизнь? Диос мио, зачем ей нужна теперь ее сломанная жизнь?..
Утром в субботу, как всегда после приема снотворного, голова у нее была тяжелой, физическое самочувствие еще хуже вчерашнего. Но она решила, что должна встать, иначе так можно и в самом деле сойти с ума. Может быть, если что-то делать — заняться хозяйством, попытаться читать…
Самыми трудными оказались простые обыденные действия и поступки: одеваться, готовить себе ванну, чистить зубы, причесываться. Наверно, именно поэтому люди так часто опускаются в несчастье, подумала Беатрис, заметив это. Действительно, когда у тебя растерзана душа — не все ли равно, чистила ли ты зубы.
Покончив с туалетом, она убрала свою постель и спустилась вниз.
— Да, папа, мне сегодня уже совсем хорошо, — равнодушно ответила она отцу.
— Если вы не хотите порридж, — сказала мисс Пэйдж, — может быть, сделать яичницу?
— О, неважно, — отозвалась Беатрис, придвигая к себе тарелку.
Завтрак проходил в молчании. Не поднимая глаз от клетчатой скатерти, Беатрис все время чувствовала на себе то встревоженный взгляд отца, то испытующий блеск очков мисс Пэйдж.
— Кстати, Дора, — сказала та, наливая ей чаю, — вы, если не ошибаюсь, хотели иметь собаку, не правда ли? В Харлингэме мне обещают щенка скотчтерьера, абсолютно породистого. Его можно будет привезти через две недели.
— Блестящая идея, мисс Маргарет, — оживленно отозвался дон Бернардо. — Скотчтерьеры очень умные и ласковые животные, не так ли, Дора?
— О да, папа, — спокойно сказала Беатрис. — Благодарю вас, мисс Пэйдж, вы очень любезны. Передайте мне джем, пожалуйста.
После завтрака она поднялась к себе, взяла с полки первую попавшуюся книгу и села в кресло перед открытой на балкон дверью. Солнце грело ей колени и слепящим светом отражалось от бумаги. Она прочитала страницу, не поняв ни одного слова. Зачем ей теперь читать? Она захлопнула книгу и взглянула на переплет — это оказался Маритэн. Тотчас же у нее в мозгу вспыхнула короткая цепочка ассоциаций: Маритэн — философия неотомизма — святой Томас Аквинский — «Summa Theologiae» — золоченые корешки в шкафу у падре Гальярдо…
В дверь постучали.
— Разреши, Дора? — кашлянул отец.
— Да, папа…
Дон Бернардо вошел с несколько нерешительным видом и опустился в кресло поодаль от дочери, поглаживая усы.
— Я не помешал?
— Нет, папа… Я ничего не делала.
— И не собираешься?
— Не знаю… Нужно будет кое-что поштопать…
— В такую погоду не стоит сидеть дома, девочка, скоро начнутся дожди, и я на твоем месте воспользовался бы последними хорошими днями. Я хотел тебе предложить… После обеда я еду в Ла-Плату и мог бы по пути завезти тебя к Сурриага, в Сити-Белл. Они приглашают провести у них уик-энд. Я очевидно, переночую в Ла-Плате, а завтра утром приеду в Сити-Белл, и мы проведем воскресенье вместе. Сурриага очень милые люди…
— Зачем тебе в Ла-Плату? — Беатрис словно оторвалась вдруг от совершенно посторонних мыслей.
— О, просто некоторые дела…
— Связанные с заговором? — спокойно спросила Беатрис, глядя в открытую балконную дверь.
— Tiens, — изумленно сказал отец. Иногда, в минуту растерянности, у доктора Альварадо прорывались вдруг французские словечки, оставшиеся от студенческих лет в Париже. — Вот как…
Он встал и прошелся по комнате, сунув руки в карманы домашней куртки из вытертого рубчатого бархата.
— Я должна попросить у тебя прощения, — сказала Беатрис. — Несколько дней назад я зашла в твой кабинет за будильником и случайно прочитала несколько фраз лежавшего на столе письма. Я не должна была этого делать, разумеется. Но я не понимаю, как можно открыто оставлять на виду такие письма.
Доктор Альварадо сердито кашлянул.
— Я слишком уважаю тебя и мисс Маргарет, чтобы прятать от вас свою переписку.
— Папа, я же тебе говорю — я и не собиралась читать, это получилось совсем нечаянно.
— «Нечаянно» — великолепное объяснение. Нечаянно прочитать чужое письмо!
— Всего несколько фраз.
— Хотя бы несколько слов, Дора. Это не оправдание.
— Я не оправдываюсь, я просто объясняю, как это вышло.
Дон Бернардо снова сел в кресло, вплотную придвинув его к креслу дочери.
— Может быть, я был не прав, Дора, умолчав о своем участии в антиправительственной деятельности, — сказал он. — Но видишь ли, политика — это не женское дело, и я не хотел, чтобы ты была причастна к этому хотя бы косвенно.
— Все равно я стала к этому причастна, когда ты вошел в заговор.
— Я принимаю твой упрек, девочка. Но я пошел на это, твердо зная, что ты все равно одобрила бы мое решение. Тебе, Дора, известны политические традиции нашей семьи… Мы, Альварадо, никогда не мирились с тиранией. Вспомни своего прадеда, потерявшего руку под Касерос[52], вспомни Роке и Рафаэля Альварадо, чьи подписи стоят под Жужуйской декларацией от тринадцатого апреля тысяча восемьсот сорокового…
— Я помню, папа, — сдерживая нетерпение, сказала Беатрис. — Конечно, ты поступил правильно, что об этом говорить. Не думай, что я боюсь быть дочерью заговорщика.
— Верю, девочка, ни одна Альварадо этого не боялась. Когда в тысяча восемьсот сорок шестом году Масорка[53] арестовала по обвинению в конспирации твоего…
— Это про донью Эстер Люс? Я знаю эту историю, папа, она есть в хрестоматиях. Ты можешь быть за меня спокоен, я тоже помню свою фамилию.
Дон Бернардо встал и поцеловал дочери руку.
— Спасибо, дорогая, я в этом не сомневался. Видишь ли, Дора, я хотел поговорить с тобой о другом. Мне не хотелось бы показаться навязчивым, но я вынужден снова спросить тебя: что с тобой происходит, моя девочка? Ведь я отец, Дора, ты не можешь ожидать от меня равнодушия к твоей судьбе, согласись сама…
— Со мной ничего не происходит, — тихо сказала Беатрис. Лицо ее снова замкнулось, приняло почти враждебное выражение. Потом ее губы задрожали. — Папа, я не могу об этом говорить, прости…
— Но почему? — терпеливо спросил отец. — Неужели я заслужил твое недоверие?
— Нет, конечно…
— Хорошо, Дора. Очевидно, как я догадываюсь, перед тобой какая-то проблема личного характера. С отцами не принято говорить на такие темы, согласен, но это глупо! Неужели ты думаешь, что я — просто как человек старший по возрасту и опыту — не смогу дать тебе хороший совет? Наконец, хотя бы только подсказать! Пускай решение будет за тобой, я не хочу покушаться на твою внутреннюю свободу, но ведь можно посоветоваться, подумать… Что может быть у тебя такого, о чем нельзя сказать отцу? Если твое недоверие ко мне основано — хотя бы подсознательно — на моей собственной неудаче в семейной жизни, то я готов поговорить с тобой и на эту тему. До сих пор я этого избегал, ты была просто слишком молода, но мне нечего от тебя скрывать, поверь! Мне больно говорить тебе это, Дора, но твоя мать оказалась недостойной женщиной… И ее последний поступок, когда она бросила ради богатства тебя, свою собственную дочь, только подтверждает мои слова…
