Лизель рассказала ему, что поцеловала Руди в губы. Она смущалась, но решила, что Алексу хотелось бы это знать. Лились деревянные слезы по дубовой улыбке. Небо, которое я увидел в глазах Лизель Мемингер, было серым и глянцевым. Серебряный день.
Когда война закончилась и Гитлер отдал себя в мои руки, Алекс Штайнер вернулся к работе в мастерской. Денег это не приносило, но на несколько часов каждый день он занимал себя, и Лизель нередко приходила ему помогать. Они провели вместе немало дней, и часто ходили в освобожденный Дахау, но американцы всякий раз их прогоняли.
Наконец в октябре 1945 года в мастерскую вошел человек с болотными глазами, перьями волос и чисто выбритым лицом. Он подошел к прилавку.
— Здесь работает девушка по имени Лизель Мемингер?
— Да, она там, в задней комнате, — ответил Алекс. Он надеялся, что догадался верно, но хотел удостовериться. — Могу я поинтересоваться, кто ее спрашивает?
Лизель вышла.
Они обнялись, расплакались и рухнули на пол.
Да, я много всего повидал в этом мире. Я присутствую при величайших катастрофах и служу величайшим злодеям.
Но бывают и другие мгновения.
Есть множество историй (как я вам говорил раньше — горсть, не больше), на которые я позволяю себе отвлекаться во время работы, как на краски. Я собираю их в самых несчастных и ненастных местах и, делая свою работу, стараюсь их вспоминать. «Книжный вор» — одна из таких историй.
Когда я прибыл в Сидней и забрал Лизель Мемингер, мне наконец удалось сделать то, чего я долго ждал. Я поставил ее на землю, и мы прошлись по Анзак-авеню, мимо футбольного поля, и я вынул из кармана запыленную черную книжицу.
Старуха изумилась. Взяла книжку в руку и сказала:
— Неужели та самая?
Я кивнул.
С великим трепетом она раскрыла «Книжного вора» и перевернула несколько страниц.
— Невероятно… — Хотя буквы выцвели, она смогла прочесть свои слова. Пальцы ее души трогали рассказ, написанный так давно в подвале на Химмель-штрассе.
Она села на бордюр, я сел рядом.
— Вы ее читали? — спросила она, только на меня не смотрела. Ее глаза были прикованы к словам.
Я кивнул.
— Много раз.
— Она вам понятна?
И тут повисла большая пауза.
Мимо туда и сюда ехали машины. За рулем сидели Гитлеры и Хуберманы, Максы и убийцы, Диллеры и Штайнеры…
Я хотел многое сказать книжной воришке о красоте и зверстве. Но что тут скажешь такого, чего она и так не знала? Я хотел объяснить, что постоянно переоцениваю и недооцениваю род человеческий — и редко просто оцениваю. Я хотел спросить ее, как одно и то же может быть таким гнусным и таким великолепным, а слова об этом — такими убийственными и блистательными.
Ничего этого, однако, я не выпустил из уст.
Смог я только одно — обернуться к Лизель Мемингер и сообщить ей единственную правду, которую я по правде знаю. Я сказал это книжной воришке и говорю сейчас вам.
* * * ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ ВАШЕГО РАССКАЗЧИКА * * * Меня обуревают люди.
Я хочу начать с благодарностей Анне Макфарлейн (которая столь же добра, сколь эрудирована) и Эрин Кларк (за ее дальновидность, доброту и ценный совет, который всегда найдется у нее в нужную минуту). Особая благодарность также полагается Брай Тунниклифф, за то что терпела меня и верила, что я уложусь в срок с редактированием.
Я многим обязан милости и таланту Труди Уайт. Для меня честь, что на этих страницах есть ее рисунки.
Огромное спасибо Мелиссе Нелсон — за то, что трудная работа выглядела легкой. Это не осталось незамеченным.
Этой книги бы не было и без таких людей, как Кейт Патерсон, Никки Кристер, Джо Джарра, Аньез Линдоп, Джейн Новак, Фиона Инглис и Кэтрин Дрейтон. Благодарю вас, за то что вы уделяли этой истории и мне свое драгоценное время. Я ценю это больше, чем способен выразить.
Также благодарю Еврейский музей Сиднея, Австралийский военный мемориал, Дорис Зайдер и Еврейский музей Мюнхена, Андреуса Хойслера из Мюнхенского городского архива и Ребекку Билер (за сведения о сезонных привычках яблонь).
Я признателен Доминике Зузак, Кинге Ковач и Эндрю Дженсону за все ободряющие слова и стойкость.
Наконец, особой благодарности заслуживают Лиза и Хельмут Зузаки — за истории, которым мы не решались верить, за смех, и за то, что показали мне другую сторону.
Браниться (нем.). — Здесь и далее прим. переводчика.
3д.: завонялись (нем.).
Джесси Оуэнз (1913–1980) — американский чернокожий спортсмен, четырехкратный чемпион Олимпийских игр 1936 г. в Мюнхене (бег 100 м, 200 м, эстафета 4х100 м; прыжки в длину), посрамивший гитлеровскую идею превосходства белой расы.
Сочинение австрийского скрипача, дирижера и композитора Иоганна Штрауса-отца (1804–1849) — марш, написанный в честь чешского полководца Вацлава Радецкого (1766–1858).
От нем. Geh scheissen — зд:. высерок.
Рождественские празднества (нем.).
От нем. schmunzeln — насмехаться.
Ругань (нем.).
Шпик (нем.).
Литературный немецкий язык (нем.).
«Хрустальная ночь» (нем. Kristallnacht) — всегерманский и всеавстрийский еврейский погром в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., поводом к которому послужило убийство в Париже 17-летним польским евреем Гершелем Грюншпаном 7 ноября 1938 г. советника германского посольства Эрнста фон Рата.
Нюрнбергские законы о гражданстве и расе (Законы гетто), приняты рейхстагом 15 сентября 1935 г. Первый — о «гражданах рейха» и «принадлежащих к государству» — требовал от граждан документального подтверждения расовой чистоты. Второй — об «охране немецкой крови и немецкой чести» — запрещал браки и половые контакты между евреями и немцами.
«Дуден» — название орфографического словаря немецкого языка (первое издание — 1880) по имени автора — лексикографа Конрада Дудена (1829–1911).
