Мадлен думала, я спутался с какой-то сеньоритой. Слишком хорошо она обо мне думала. Проблема была гораздо серьезнее.
Я перевез их в Сан-Антонио, но по-прежнему почти все время проводил в brasada или шлялся по кабакам, и это совсем не радовало Мадлен. Она требовала купить нормальный дом на берегу Нуэсес или где угодно. Я говорил, что осталось всего несколько лет, — чувствовал, что больше не выдержу.
— Что с тобой? — спрашивала она.
Я попробовал объяснить, не вышло. Словно сам дьявол сковал мои челюсти.
Мадлен печально бродила по гостиной из угла в угол. Она недавно связалась с такими же соломенными вдовами, и они научили ее краситься; совсем чуть-чуть, но я заметил. Слуги занимались своими делами, как и положено слугам, мальчики играли во дворе.
— Ненавижу этот дом, — сказала она.
— Это чертовски милый дом.
И я не лукавил. Большой белый дом в испанском стиле, не меньше того, в котором она выросла, с прекрасным видом на реку. Он обошелся в солидную сумму, под залог доходов примерно за пару лет.
— Я предпочла бы жизнь в шалаше.
— Мы скоро переедем, — утешил я.
— Почему не сейчас?
— Потому.
— Нам вовсе не нужен огромный дом. Ни сейчас, ни потом. Ты, наверное, перепутал меня с моей сестрой.
Она улыбалась, но я говорил очень серьезно.
— Три года, — решительно сказал я. — Клянусь чем угодно, после этого я близко не подойду к коровам.
— Это значит, никогда…
— Здесь нет школы.
— Мы можем построить. Или наймем учителя. Или просто будем приезжать сюда на время, а в городе дети будут учиться. Существует масса вариантов, — всплеснула она руками. — Мы же не собираемся строить здесь железную дорогу.
— Послушай, это глупо — вкладывать деньги в дом, а потом уезжать из него.
— Глупо покупать дом вместе с землей. Да, мы с детьми торчим тут, и они изо всех сил стараются любить папу, хотя на самом деле почти не знакомы с тобой.
— Это плохое место, — угрюмо буркнул я. — Я уверен.
Но она не слушала, думая о своем.
— Член палаты возвращается в Вашингтон, — сообщила она. («Член палаты» — это новый муж ее матери.) — Рядом с ними продается прекрасный дом. Мы с детьми переедем туда, если ты не предложишь ничего иного.
Я отошел к окну. Благородный человек во мне понимал, что я должен согласиться, но не мог заставить себя раскрыть рот. Во дворе играл Эверетт, напялив мою старую кожаную рубаху. Воткнув перо в волосы, он подкрадывался к братьям. Я столько раз обещал ему научить делать лук, что он уже перестал приставать с просьбами. Пит и Финеас ковырялись в земле — в них не было того огня, что пылал в моем первенце. А еще я обещал Эверетту взять его как-нибудь с собой на перегон скота. По правде говоря, я радовался, что мальчишки учатся в школе. Не хотел, чтобы они привыкали к дикой жизни в прериях; скоро это станет уделом изгоев или развлечением богатых бездельников.
— Или, — не унималась Мадлен, — ты мог бы перевезти нас на Нуэсес. Итак, в сентябре.
— Времени хватит как раз, чтоб выкопать землянку.
— Тогда найми больше людей. В десять раз больше. Неважно. Но через три месяца мы с детьми ни на один лишний день не задержимся в этом доме.
В Абилине каждую неделю открывался новый магазин одежды, и, пригнав скот, пастухи продавали своих коней, покупали новые костюмы и поездом возвращались домой. Те, кому довелось побывать на шоу Неда Бантлайна или Билла Коди[150], хвастались потом месяцами, как будто шоу было важнее их настоящей жизни. Остальные проводили зимы за чтением Брета Гарта.
Перегоны становились все короче. «Интернэшнл» и «Великая Северная» прокладывали железнодорожную линию через наши пастбища. Трава не росла здесь больше, но это уже не имело значения — по железной дороге прибывали фермеры и карманники, люди, которые хотели жить в городах. Земля, которую я покупал за четвертак, стоила теперь по сорок долларов за акр.
Если бы не дети, я бы сбежал на Клондайк. Моя земля растерзана и обесчещена, как женщина после поездки в ковбойском фургоне. Я никогда не думал, что сюда набежит столько народу. Не знал, что на этой планете так много людей.
Шестьдесят восемь
Дж. А. Маккаллоу
Она входит в гостиную, отец сидит у камина. Не замечает ее — она остается в тени — он подтащил кресло к самому очагу и читает какую-то тетрадь в кожаном переплете. Дочитав страницу вырывает ее, наклоняется и швыряет в огонь. Рядом на полу еще три таких же блокнота — что-то вроде дневников. Несколько минут она наблюдает за ним. Наконец решается подойти.
— Что ты делаешь?
Лицо у него бледное и покрыто каплями пота, будто его лихорадит.
— Твой дед всю жизнь лгал, — после долгой паузы с трудом выговорил он.
Отец, казалось, готов был разрыдаться, и она вспомнила, что папа одной из ее школьных подружек тоже любил вот так поплакать у камина, и подумала, что у всех отцов, наверное, так заведено.
Он взял себя в руки.
— Надо закончить дела. — Поднявшись, он швырнул в огонь все четыре блокнота разом. Поцеловал ее в макушку: — Спокойной ночи, дорогая.
Убедившись, что отец ушел, она схватила кочергу и выгребла блокноты из камина. Пламя едва тронуло их.
Она не показала их братьям, и вообще никому. Знала, что единственный человек, на кого можно положиться, — она сама.
Джонас весь день вел себя странно; после школы, вместо того чтобы ехать к отцу на пастбище, поднялся к себе. Она присматривалась к брату за ужином — он едва прикоснулся к еде. Может, заболел?
Со стола прибрали, Пол и Клинт ушли в библиотеку играть в карты. Она выбралась на свою террасу почитать и, глянув в темноту, увидела фигуру, направлявшуюся к конюшням. Голова опущена, плечи поникли, как будто человек смущен и растерян, и она сразу поняла, что это Джонас.
Даже позже она не могла себе объяснить, почему пошла за ним. Подкралась к конюшне и затаилась. Зажегся свет. Может, у брата здесь свидание с девушкой? Интересно с кем. Но тут он начал выводить лошадей, шлепал их по крупу, отправляя скакать в прерии.
Она подобралась ближе и смотрела через щелку, как он стаскивает сено и сваливает его в кучу. А потом приволок банку нефти и вылил сверху на сено.
— Что ты делаешь? — крикнула она, распахивая двери.
— Джинни? — потрясенно произнес он.
— Что ты делаешь? — повторила она.
— Это единственный способ вырваться на волю.
Она не поняла.
— Это все отец. Любопытно, что будет, когда он поймет, что я ему слишком дорого обхожусь? Деньги всегда были верным путем к его сердцу. Можешь донести на меня, мне все равно.
