В день, когда дед доставил щенка на Пироговку, в семействе Лурье окончилось молчаливое противостояние родни. Все получилось само собой, ни одна из сторон заранее таковой акции примирения не планировала. Просто Марик взял щеняру на руки, осторожно подул в смешную тупорылую песью морду и сказал:
– Голова будет огромной, а перекуса нижней челюсти не вижу.
А Ирка, проходя мимо, задержалась на миг, улыбнулась и добавила:
– Прелесть просто… – и пошла дальше.
Этого оказалось достаточно. Самуил Аронович опустился на пол, где стоял, не раздеваясь, и разрыдался. Проплакал он ровно два с половиной часа. Ни уговоры, ни кипяченая вода из чайника, ни валидол под язык, ни попытки поднять его на ноги, раздеть и перетащить в комнату на диван результатов не дали. Никогда еще в жизни старому фронтовику и закаленному равнодушными исполкомовскими буднями чиновнику не было так горько и так сладко одновременно. Сюда же по неясной причине приплеталась Сара, Третий Украинский фронт, окоп, в котором они познакомились и откуда он помог ей вытащить раненного в живот командира роты истребителей танков; помог вытолкать наверх, а потащила она сама, потому что он побежал в другом направлении, в направлении атаки, с офицерским пистолетом ТТ в левой руке и связкой противотанковых гранат – в правой. Потом – контузия, довольно легкая, практически без последствий, но все равно с отлежкой в медсанчасти, там, где служила медсестрой его боевая подруга…
Дальше – больше, к нахлынувшим военным воспоминаниям подтянулось и остальное: поздний долгожданный Марик, квартира трехкомнатная «расстрельная», работа, работа, работа… смерть Сары, потом вакуум этот семейный, многолетний, по обиде нелепой, уж и не помнится – по чьей изначально…
Через два с половиной часа Самуил Аронович поднялся сам, без помощи сына и невестки, бодро прошел на кухню и поставил чайник.
А потом они пили чай, не на кухне, наспех, как обычно, а в столовой, из Сариных чашек, синих с золотом, с ткаными салфетками при крахмальной вязаной оборке, пили с печеньем, вываленным дедом по такому случаю в семейную реликвию – хрустальную ладью с серебряными головами мамонтов, украшенными выточенными из слоновой кости бивнями.
Чай они пили молча, боясь неловким словом случайно нарушить начало шаткого мира всех Лурье. Но все равно тайно знали: необъявленной войне с этого дня конец, мирный договор тоже зачитываться не будет, и главное сейчас – постараться сохранить лицо и вплыть в Большую Пироговскую гавань по новой, так, чтобы пристать там навечно. Таким лоцманом в тот счастливый день стал для них ничего не понимающий и ни в чем не виноватый Торри Второй, английский бульдог тигровой масти двух месяцев от роду…
Все то время, пока длилась дедова заключительная истерика, Ирка держалась мужественно, напрочь забыв о четырехлетнем разрыве с Самуилом Ароновичем. Во время примирительного чая была необычайно учтива и естественна. Однако ближе к ночи, перемыв посуду и придя в их с Мариком спальню, она все-таки не выдержала напряжения этого длинного дня и разрыдалась, сдерживая по возможности звуки, чтобы не услышал старый Лурье. Сказалось напряжение последних лет и неожиданно короткая развязка. Марик снял очки, отложил в сторону свои вечные мостостроительные бумаги, выключил ночник и привлек жену к себе.
За десять лет их брака эта ночь была одной из самых памятных и счастливых. Это они уже потом сказали друг другу, через два месяца, когда у Ирки исчезли месячные и она пошла лечить простудные причины, а вернулась на Пироговку полноценно беременной женщиной. Так, по крайней мере, ей об этом сообщила гинекологиня, с удивлением восстановив в памяти историю бывшей пациентки.
Самуил Аронович, узнав невероятную новость, ничего не сказал, лицо его сделалось каменным. Он развернулся на месте и, как космонавт, находящийся в полной невесомости, медленными плавными толчками поплыл в направлении Сариной спальни. Дверь за собой он притворил плотно, но сделал это, сохранив в движениях рук и тела ту же полуобморочную пластику.
Обратно вышел не скоро, но зато вполне сдержанно и по-деловому – нормальным пожилым еврейским дедушкой будущего внука. При этом на лице осталось все, что невозможно было укрыть от близких: чувство победы, справедливость жизни, собственную состоятельность, гордость за всех евреев – носителей этой необычайно красивой французской фамилии, и многое другое по списку. Какому Богу молился за кулисами убежденный атеист Лурье, можно только было гадать. Точно на этот вопрос ответить не взялся бы сам председатель Ленинского райисполкома. Но зато последним номером в стариковском списке угадывался довольно удачный брак сына и, невзирая на это обстоятельство, Самуил Аронович наличие такой крайности тоже теперь скрывать от своей семьи не собирался…
Ровно через месяц после сделанного Нине презента из ангорского мохера Шурка приехал в Мамонтовку, как обещал. На этот раз он поразил домашних щедростью и шиком. Щедрость касалась набора продуктов из «секретного» буфета при военно-космическом производстве приборов оборонного радиуса действия. А шик относился к новенькой «шестерке» бело-серого цвета. При покупке Ванюха сомневался, какую брать, очень хотелось густую охру, но подумал, будет слишком заметна, лучше цвет взять по-грязней, чтобы в толпе не выделяться. При его нынешних делах, которые за последнее время пошли в гору, лучше иметь комфорт внутри, чем снаружи.
Учитель Дима при расчетах только языком прицокивал, поражаясь, откуда чего взялось у бывшего ученика из провинции. Да, честно говоря, учеником в полном смысле слова теперь ему считать Ванюху и не пристало. Что касалось карате, где все продолжалось с неистощимой регулярностью, поклонами, выкриками по-японски и ловкой манипуляцией философиями иноземных единоборств, то там он все еще неприкасаемо состоял в сен-сеях по факту видимого преимущества. В делах же, куда сам привлек юного убийцу церковного сторожа, видимое до поры до времени преимущество его постепенно, но неуклонно таяло, приводя финальные ситуации по деньгам все чаще и чаще к равным результатам. Это, конечно, если он все про Ванюху знал доподлинно, про все его другие дела, без него которые. В последний раз, когда они «мамку» шестнадцатого века, вывезенную Ванюхой из Ярославля, сдали антикварному купцу, немцу из бывших наших, и срубили по семерику на брата, он заметил, что партнер в радости своей был чуть более сдержан, чем обычно. С учетом обратного логического построения сен-сей сделал вывод, что в Ярославле тот принял доску сильно ниже, чем объявил, и это его впервые насторожило. Но с другой стороны, может, это из-за новой тачки так было, а не из-за партнерского кидняка?
