Таня по-прежнему молчала, пока он покрывал поцелуями полоску голой кожи между короткой черной маечкой и низким поясом джинсов. Потом она присела на корточки и подставила ему губы. Потом потянула его за собой и легла на ковер.
Когда Марк протянул руку, чтобы расстегнуть на ней джинсы, она сказала:
– Ты же, кажется, есть хотел. Пойдем я тебя накормлю.
– Нет, не хочу больше есть. Хочу тебя.
– Нет уж, попросил есть, так давай ешь.
Она вскочила на ноги и убежала в кухню. Он тоже медленно поднялся, ошарашенный. Кое-как пригладил растрепавшиеся волосы и пошел вслед за Таней.
Она уже вытащила из холодильника хлеб, сыр и колбасу и нарезала бутерброды.
– Больше ничего нет, – сказала она. – Я обедаю не здесь, а у Фаусты Петровны.
– Неважно. И так хорошо.
Таня заварила чай и разлила его по чашкам. Марк отхлебнул из своей, обжегся, закашлялся. Откусил от бутерброда с сыром, снова закашлялся.
– Что с тобой? – спросила Таня.
– Не знаю. Что-то я слишком тороплюсь. Нервничаю.
– А из-за чего тебе, собственно, нервничать?
– Я не понимаю, чего ты хочешь, Таня.
– Чего я хочу? Ну… Расскажи мне еще про волков. Мне нравится слушать, когда ты рассказываешь.
– Ну до волков ли нам сейчас?
– Нет, я хочу, – уперлась Таня. – Хочу слушать про волков. Или про оборотней. Рассказывай мне, как ты рассказываешь Фаусте Петровне.
– Таня, не будь дурой, не ревнуй меня к Фаусте. Не слушая его, она только повторила:
– Рассказывай.
– Ну что ж… – сказал он неохотно: было видно, что у него нет ни малейшего желания заводить очередную историю. – Оборотнем в Жеводане считался такой колдун, который заворачивался в волчью шкуру при наступлении темноты и прятался в оврагах или под деревьями, недалеко от дороги. Когда на ней появлялись путники, он на них нападал.
– И какой он был? Очень страшный? – Таня специально широко раскрывала глаза, воссоздавая атмосферу разговора в доме Фаусты.
– Кому как. Если хватало смелости взглянуть оборотню в лицо, прохожий мог приказать ему сбросить шкуру и вступить в бой. Если оборотень оказывался сильнее, путник был вынужден сам надеть его шкуру и тоже превращался в оборотня сроком на три года.
– А если прохожий побеждал?
– Оборотень снова надевал шкуру и возобновлял блуждание по ночам. Прохожий все равно не мог его убить: оборотни бессмертны. Они кричат, как звери, карабкаются по деревьям и истощают себя до крайности этими безумными затеями, но умереть не могут в любом случае.
– А ранить их можно?
– В Жеводане считалось, что да. Если оборотня пырнуть ножом и из раны брызнет кровь, оборотень излечится – опять-таки на три года. Между прочим, если в деревнях наутро обнаруживался раненный ножом человек, это свидетельствовало о том, что ночью он был вервольфом, оборотнем. Таким было очень трудно вступить в брак: их боялись. Впрочем, и без ножевых ран обычно в каждой деревне знали своего вервольфа по имени.
– Вот страх-то, – сказала Таня, уже по-настоящему втягиваясь в игру. – И что же, они живут до сих пор, если они бессмертны?
– В каком-то смысле, да. Просто сущность оборотня может переселяться в тела других людей, которые, на свое горе, вступили с ним в контакт. По ночам, например, оборотень мог разложить шкуру на бревне, и тот, кто случайно садился на это бревно, попадал во власть оборотня. А некоторые сами искали с ним связи. Это легко: достаточно в полночь расстелить белую простыню на перекрестке, и наутро на ней уже лежит колдовская шкура.
– Прямо сами искали с ними связи? – переспросила Таня.
– Ну да, – сказал Марк и, воспользовавшись тем, что девушка задумалась, пододвинулся к Тане. – Давай, ну их уже, этих оборотней. Надоели они. Я тебе завтра доскажу.
– Ты в метро не опоздаешь? – съехидничала Таня, жестом Фаусты откидывая назад пепельные волосы.
– А я здесь останусь, – сказал он и, не переводя дыхания, поцеловал ее в губы. – Да? Ты мне разрешаешь? – добавил он после паузы.
– Хорошо, – сказала она после небольшого раздумья, – тогда подожди.
Она сняла с себя его руки и вышла из кухни. Марк слышал, как щелкнула задвижка на двери ванную. Он улыбнулся, прислонился головой к стене и закрыл глаза.
Улыбаться, однако, было рано. Произошло то, что раньше Марку и в голову бы не могло прийти: получив наконец желанное тело, молодой человек решительно ничего не мог с ним сделать. Девушка Таня упорно не хотела становиться женщиной. Несмотря на то, что она разделась без малейшего принуждения и улеглась рядом с Марком по доброй воле, при любой попытке овладеть ею она начинала сжиматься, выворачиваться, отбиваться и орала так, что соседи сверху, в конце концов, застучали в потолок.
– Ну пожалуйста, потерпи чуть-чуть, – пыхтел он, выбиваясь из сил, но она только отталкивала его с рыданиями:
– Нет, мне больно. Больно…
К середине ночи, ничего не добившись, он довел себя до весьма бесславного финала и с сожалением отстранился от нее. Девушка всхлипывала, уткнувшись в подушку.
– Говорила тебе, не надо, – слышалось оттуда, из намокшего от слез пуха. – Говорила ведь, ничего не получится.
Он погладил ее по волосам и утешил:
– Ничего, неважно. Сегодня не получилось, завтра получится.
– И завтра не получится. Никогда не получится.
– Такого не может быть, – сказал он, правда без прежней уверенности.
– Может, еще как! Вот мучение…
Марк приподнялся на локте, пытаясь расправить сбитое одеяло, и вдруг увидел на простыне большое пятно крови.
– Так вот же, значит, получилось, – обрадовался было он, но радость оказалась недолгой. Он взглянул на себя и заметил, что с его полового органа начисто содрано несколько кусков кожи. Рана кровоточила. Темная кровь, запачкавшая постель, принадлежала ему самому, а не Тане.
Видимо, он невольно охнул от увиденного, потому что девушка приподняла носик из подушки и спросила:
– Что там такое?
А поняв, что случилось, зарыдала еще пуще и с прежними причитаниями: «Говорила ведь, не надо. Говорила же» побежала голышом на кухню за какими-то примочками. Вернулась, держа большой флакон в руках, и пальцами стала мазать Марковы раны чем-то жгучим. На этот раз орал уже Марк, а обезумевшие соседи опять стучали в потолок шваброй.
– Тихо. Терпи, – говорила Таня так же, как и он ей полчаса назад.
В итоге этих злоключений они окончательно помирились, развеселились и опять пошли на кухню пить чай. Таня надела махровый халат, а Марковы боевые увечья завернула в пушистое полотенце.
– Ну что? – сказал он, отхлебывая чай с лимоном. – И кто из нас оказался кровожадным чудовищем?
Таня улыбнулась.
– Ничего, – он поправил дужку очков на переносице. – Неважно. Сейчас не вышло, через год выйдет. Зато потом будет хорошо.
– Правда? Ты сможешь? – мурлыкала успокоившаяся Таня.
– Смогу.
– Точно?
– Точно.
Чувствуя себя героем, покалеченным в боях, Марк отправился спать и заснул, как только его голова коснулась подушки. А вот пристроившаяся сбоку от него Таня никак не могла уснуть: мучилась, ворочалась. В конце концов, приткнулась к сонному Маркову плечу и увидела странный сон.
Таня видела Фаусту, идущую сквозь снег по пустынному каменистому плато; по обледеневшей земле за доктором тянулась цепочка следов.
На самом деле Фауста не шла, а бежала. За ней кто-то гнался: группа из нескольких всадников. Доктор хотела спастись от них в лесу. Она уже приближалась к кромке деревьев, когда из леса вдруг показались волки.
Целая стая.
Таня видела остановившиеся глаза Фаусты на бледном, бесстрастном лице. Не мигая, доктор смотрела на приближающихся волков, и Таня от страха чуть не закричала во сне:
– Сейчас они разорвут ее, разорвут в клочья!
Но волки неожиданно обошли Фаусту стороной и бросились на ее преследователей. Крики – рычания – выстрелы – кровь, растекающаяся по свежему снегу, как по простыне… Волки перегрызли горло всем мужчинам, скакавшим за Фаустой, изуродовали их лица, разорвали груди и животы, а потом – словно вопросительно – повернулись в сторону доктора.
Та стояла неподвижно и величественно, как изваяние, и смотрела перед собой остановившимся взглядом.
Тогда волки подошли к Фаусте и сели вокруг нее кольцом, словно цепь охраны.
От страха Таня застонала во сне, и Марк проснулся, повернулся к ней, погладил, поцеловал в лоб.
– Просто о чем-то вспомнила во сне… Наверняка ерунда какая-то…
Он говорил сквозь дремоту, и его пальцы рассеянно касались Таниного лица: «пальцевый душ», как при косметическом массаже. Но девушка никак не могла успокоиться, дрожала, прижималась к нему.
Почему ей так страшно? Ведь ничего особенного в этом сне; кажется, это сцена из старого фильма с Жаном Маре. Или вот – еще есть похожая реклама духов «Chanel № 5», там тоже женщина и укрощенные ею волки… Да и вообще, если здраво рассудить, что в этом сне происходит ужасного?
