Работа как работа, хотя кому-то может показаться редкой и даже экзотической: мороженое дерьмо на дне дальняка ломами ковырять, совковыми лопатами выгребать, ведрами наверх поднимать, наружу выносить и в тракторную тележку вываливать, а куда его везти, это уже Коля-Вася знает. Дедушке Морозу от обиженных ИТУ 4/12-38 низкий поклон, потому как благодаря ему, родному, нет той вони, какая в оттепели случается, а нос во время работы не зажмешь, потому что руки черенком лопаты заняты.
Но ветер хуже вони. Даже в дальняке, за надежными стенами, гад, достает, беспрепятственно из очка в очко шастая, а их в том же Большом ни много ни мало двадцать одно – в честь 21-го отряда. Утвержденный Хозяином план строительства предусматривал ровно двадцать, но на свой страх и риск обиженные прорубили двадцать первое. Как пророчески сказал тогда Жилбылсдох: «Передохнем, или поубивают, а память об нас останется». Но может именно двадцать первое и было лишним, потому что нигде так не дуло, как в Большом. Вот и летает туда-сюда, вот и носится, губатый падла, да все норовит обиженному в штаны ворваться и, прежде чем оттуда вырваться, терануть ледяным наждаком по холодной гусиной коже. В одну штанину залетает, в другую вылетает, и эта шутка никогда ему не надоедает! Хорошо, у кого кальсоны есть, только – у кого они есть? Как в прошлом месяце их получили, так сразу и поменяли: кто на чай, кто на курево, кто на сладкие карамельки. Хотя делать этого не собирались, потому не кальсоны были, а загляденье: белые, как платье невесты, теплые, как гусиный пух, не надеванные никем ни единого раза, с законной прорехой на пуговице. Но когда обиженные с думой о Родине благодарно их к груди прижимали, по радио выступил товарищ Гидрометцентр и твердо пообещал потепление на всей планете Земля. «Небось и мы не на Марсе живем», – здраво рассудили в 21-м и в тот же день исподнее в других отрядах для себя небесприбыльно, как казалось, оставили. Однако не успели вырученные сигареты выкурить, чай выдуть и нёбо посластить, как ударили морозы. Это в октябре-то… Много недобрых слов было сказано в те дни обиженными в адрес подлого Гидрометцентра, а Хомяк-душитель даже обещал от слов к делу перейти. Пуча красные глазки и надувая синие щечки, бил себя в грудь и клялся, что, когда кончится срок, разыщет тот центр и своими руками проклятую гидру задушит, будь она хоть метр с кепкой, хоть два с тюбетейкой, – так он это дело видел.
– Тещей-упокойницей клянусь! – сипел Хомяк, сжимая и разжимая свои цепкие лапки.
Хомяку не перечили, потому как этими самыми лапками он свою тещу и упокоил, но в исполнение угрозы не сильно верили – сидеть Хомяку оставалось восемь лет, и совсем не факт, что за это время он еще кого-нибудь не задушит, чем продлит срок своего здесь пребывания и радость ежедневного с ним общения.
– Душè не душè, а нижние конечности от этого не согреются, – сказал тогда Суслик, и Хомяк первый с ним согласился.
Так что начали день без энтузиазма, но потом забылись, увлеклись и больше чем половину дневной нормы на-гора выдали, после чего дружненько в столовую строем отправились. И уже воздуха в легкие набрали, чтобы запеть свою любимую строевую «Маруся от счастья слезы льет», как, словно черная кошка, фашисты на своем драндулете дорогу жизни переехали, и хорошее настроение снова псу под хвост.
Потому кушали без аппетита, хотя к обычной сечке прилагался кусочек совятины, мяса типа. Загадка в «Ветерке» родилась, когда Хозяин откуда-то привез и наладил станок по производству соевого мяса и молока. Молоком тем тяжелых больных в санчасти добивают, а «совятиной» по выходным здоровый контингент травят. Так вот, загадка: «От какого мяса хрен не стоит?» Ответ: «От соевого!» Все эту загадку знали, но все равно каждый раз за обедом ее друг дружке с удовольствием загадывали и тут же отгадывали, чтобы кусочек того мяса, по вкусу напоминающего размоченную фанеру, в глотке не застрял. А доктор Пилюлькин по секрету всему свету рассказал, что через три года после регулярного употребления данного пищевого продукта мужик в бабу стопроцентно преобразуется. Год всего прошел, как тот чудо-станок в столовой появился, а обиженные на свое мужское достоинство нет-нет да и поглядывают – висит еще или уже отвалилось? Правда, сидя еще никто не писал, даже Зина. Он совятину обожал, и это косвенно подтверждало правоту пилюлькинских слов.
Вернулись с обеда без командира отряда – упрыгал куда-то прапорщик Лягин. Оно понятно – фашисты пришли, в городе паника, можно помародерствовать, шухер-мухер какой-нибудь провернуть. До Лягина командиром был прапорщик Пернатый – в неизвестном направлении упорхнул, до него мл. лейтенант Костяшко – отдуплился в начстоловой и теперь по старой дружбе обиженным порции урезает, а еще раньше ст. прапорщик Ужищев был – этот уполз в неизвестном направлении по состоянию здоровья. Не держались в двадцать первом командиры, да и как удержишься, если другие такие же командиры отрядов при каждом удобном случае от тебя нос воротят. В шутку, понятно, а неприятно. А главное, что можно с обиженных взять? В том-то все и дело – нечего взять с обиженных! Вот и остаются одни без командирского присмотра и, надо сказать, данное положение дел очень даже одобряют: меньше начальства – меньше вони…
Вернулись, значит, с обеда, а трудовой энтузиазм угас, без огонька уже трудились. И не подлый ветер был тому причиной, и даже не фашисты на мотоциклете, а слово, которое прокричал им на ходу из коляски о. Мардарий – саднящей занозой торчало оно в сердце обиженных, и никто не решался первым к этой занозе прикоснуться. Стояли на ветру, хмурились, сутулились, молчали, думая только об этом. Первым начал тот, кому по чину положено первым начинать.
– Что он там кричал с драндулета своего? – Жилбылсдох так спросил, как будто всеобщий этот вопрос только сейчас и только ему в голову пришел.
– Кто? Шершавый? Он вроде молчал? – Шиш тоже как бы между прочим данного вопроса коснулся.
– Гладкий!
– А этот… Кричал чего-то, да…
(Имена монахов обиженные знали, но забывали и путались, поэтому обычно заменяли их на подобные одноразовые прозвища. Кем только не были в разговорах обиженных о. Мартирий и о. Мардарий: и длинным с пузатым, и орясиной с балясиной, и гадом с гаденышем, а в этот раз шершавым и гладким.)
– Вот я и говорю – чего?
– Слово какое-то…
– Вот я и говорю – какое слово?! – тут уже Жилбылсдох не стал от актуальности вопроса уворачиваться.
Обиженные задумались, вспоминая, что кричал им толстяк из мотоциклетной коляски.
– Голубые, может? – для затравки высказал Жилбылсдох предположение и посмотрел на всех вопросительно.
