— Ты ведь хочешь побыстрее забыть всю эту историю, правда? — Чтобы не застонать, я поднесла ко рту тыльную сторону ладони и впилась в нее зубами. Жгло уже не только горло, но и глаза.
— Ты ведь умная девочка, Элен? Теперь я уже кусала пальцы.
— Подумай о будущем. Ведь это твое будущее. Не позволяй отобрать его у себя. — Я затрясла головой, глаза переполнились слезами. Будущее — темный глубокий колодец. Когда я всматриваюсь в него, мне становится страшно. Мать погладила меня по волосам.
— Ты ведь еще совсем ребенок.
Она укрыла меня одеялом, и я вновь впилась зубами в ладонь. Боль сжимала меня со всех сторон: горло, плечи, шею.
— Я поговорила с Крисом, — сказала мать. — Думаю, что вам не надо с ним общаться, пока все не уладится. В общем, он согласился со мной. Это все нужно для вас самих.
Я сделала вид, что заснула и не слышала ее последних слов. У меня в голове не укладывалось: неужели он согласился? Платье прошуршало по ковру, и я поняла, что мать вышла из комнаты.
Милый Никто, я знаю, ты ожидал чего-то совсем другого. Но мне нечего тебе дать. Нечего. Если можешь, прости меня.
Когда я позвонил Элен, трубку, как всегда, взяла миссис Гартон.
— Одну минутку, — сказала она.
Я решил, что она собирается позвать Элен, и уселся на ступеньке, представляя, как она радостно бежит к телефону. Между тем в трубке раздался звук хлопнувшей двери, и кто-то поднял трубку на том конце.
— Эй, привет, — крикнул я.
— Это опять я, Крис. Элен спит, — в трубке снова звучал голос миссис Гартон. Я посмотрел на часы — было шесть вечера. — А теперь послушай, Крис… — она понизила голос, и он стал похожим на змеиное шипение, Наверное, она просто приглушила звук, чтобы ее никто не мог услышать, но я все равно покрылся холодным потом. — Элен мне все рассказала. И отныне ты никогда, слышишь, никогда не должен появляться на пороге нашего дома. Ты все понял?
Я кивнул — ну, не идиот ли? Что я мог ответить? Какие слова для нее найти? Она продолжала, вкладывая в свой ледяной голос максимум ненависти:
— Из-за тебя ей придется делать операцию. Ясно?
Я снова кивнул.
— Сейчас это самое правильное решение для нее. Больше, пожалуйста, не звони и не приходи к ней, Крис.
Я повесил трубку и сел на ступеньку, обхватив руками лоб. В голове у меня эхом отзывались ее слова. Мимо проскочил Гай с бельем из сушилки в руках. Пробежав вверх по лестнице, он запустил в меня скрученной парой носков, но я не отреагировал. Он запустил в меня второй парой. Я схватил телефон и снова набрал номер Элен, но как только мать Элен услышала мой голос, она сразу же бросила трубку. Я представил, как она устраивается рядом с телефоном на ночь, чтобы успеть схватить трубку раньше всех. Мне было так нужно поговорить с Элен!
Я поплелся к себе наверх, ноги словно налились свинцом, подошвы были как бетонные. В приоткрытую дверь заглянул кот и, внимательно изучив обстановку, залез ко мне на колени. Я столкнул его, но он снова запрыгнул обратно. Я потянулся к ящику, достал тетрадку и примостил ее поверх кота, который сразу довольно заурчал, словно я повернул внутри него какой-то выключатель.
«Милая, дорогая Элен», — начал я.
Вошел Гай, и я закрыл страницу рукой.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Ничего. Вали отсюда.
— Кому ты пишешь?
— Никому. Да уберешься ты наконец?
— Можно мне кота забрать?
— Нельзя! — крикнул я. — Боже мой, да неужели в этом доме нельзя спокойно написать письмо?
— А я для тебя белье постирал. — Я скомкал свое письмо и швырнул в него, он увернулся. — В следующий раз сам будешь со своими вонючими трусами возиться.
Кот спрыгнул с колен и яростно набросился на отлетевший от двери комок бумаги. Его коготь зацепился за край листочка, он повалился на бок и стал дергать лапами, пытаясь освободиться.
«Дорогая Нелл, — писал я, лихорадочно покрывая буквами страницу. — Это и мой ребенок. Это — яйцо жизни. Это — сама жизнь. — Я сам не знал, что я пишу, я даже не смотрел на страницу. — Двести миллионов сперматозоидов старались попасть в яйцеклетку, и только одному из них это удалось. Такая удача случается раз в жизни. Ничего подобного не случится больше никогда, никогда. Это неповторимо. Это — я в тебе и ты во мне. Пожалуйста, не уничтожай этого. Что бы ты ни сделала, я всегда буду любить тебя».
Перечитывать письмо я уже не мог. Я был абсолютно опустошен, словно целый час слушал тяжелый рок, включив магнитофон на полную громкость. И вдруг настала такая тишина, в которой все утонуло. Я вложил письмо в конверт и запечатал его.
Вдруг я заметил, что в доме уже совсем тихо; оказывается, я просидел с письмом в руках до поздней ночи. Я вышел на крыльцо. Небо мерцало тысячами звезд. Я вывел из сарая свой старый велик и доехал до дома Элен. Сначала я попытался швырнуть ей в окно камешек, но не попал, и он с диким грохотом скатился по крыше вниз. Я не стал больше рисковать и просунул конверт в щель для писем, но не решался выпустить его. Казалось, вот сейчас кто-то по ту сторону двери выхватит его у меня из рук. Я представил, что будет, если мое письмо попадет в руки к матери Элен. Конечно, она прочтет его и выбросит в помойное ведро. Она никогда не простит мне того, что я был причиной всех бед Элен. Но ведь Элен должна догадаться, что я попытаюсь написать, раз я не могу ни прийти, ни позвонить; она обязательно спустится вниз проверить, нет ли от меня письма. Надо рискнуть. Я разжал пальцы и услышал, как конверт упал на пол по ту сторону двери.
Я поднял велосипед и стал потихоньку выбираться обратно на дорогу. Кирпичная крошка у меня под ногами так хрустела, что, наверное, было слышно на том конце улицы. Наконец я влез в седло и с тоской оглянулся на дом, темнеющий в глубине сада. Смогу ли я когда-нибудь снова прийти туда? В своем воспаленном воображении я рисовал себе такие картины: отец Элен потихоньку от жены выбирается из дома, чтобы показать мне несколько новых гитарных аккордов, или — совсем сумасшедшая мысль! — я, как Ромео, забираюсь на второй этаж по водосточной трубе и остаюсь с Элен до рассвета, а утром мне суждено отправиться в изгнание. Впрочем, я прекрасно понимал, что больше метра по трубе не пролезу, просто позорно съеду обратно вниз.
Домой ехать не хотелось. Пригнувшись к рулю, я со свистом пронесся по улице и, вылетев на главную дорогу, повернул велосипед к окраине города. Машин не было, и, если не считать шороха шин, стояла абсолютная тишина, а когда я вылетел из лабиринта городских огней, то окунулся в полнейшую темноту, лишь велосипедный фонарик высвечивал из мрака какие-то смутные тени. Казалось, я угодил в желудок к какому-то огромному зверю. Я поднажал на педали, разгоняясь все быстрее и быстрее, убегая сам не знаю от чего, от себя самого, может быть. От своей нерешительности, от той дрожи, которая пробирала меня на пороге их дома.
