Леонид Леонов - Пирамида. Т.1

Ознакомительная версия. Доступно 34 страниц из 225

Сорокин не преминул справиться, сколько же за домом числится прислуги, но та уклонилась от прямого ответа.

— Вы же знаете, как теперь хлопотливо стало с ними.

— Кому-то надо же пыль вытирать!

— Здесь все автоматизировано, — непонятно пояснила Юлия. — Дому придано постоянное обслуживанье. Кроме того, здесь у меня не бывает пыли

— Значит, сегодня ни души кругом? — не заметив последнего замечания, удивился режиссер такой предусмотрительности хозяйки на нынешнюю ночь

— И всегда тоже.

— Но молодой женщине нельзя долго оставаться одной... — совсем другое имея в виду, заметил Сорокин. — Вам не страшно?

— Кого, чего именно? — с приглядкой любознательности покосилась та в его сторону, мельком сославшись на полную безопасность своей усадьбы от воровских вторжений. — Может, я затем и позвала вас, чтобы не быть одной?

Итак, все склонялось в сторону его ужасной догадки. Он поежился, готовясь к отпору:

— Туманно... поясните.

— Хорошо... но только советую подкрепиться сперва перед ожидающим вас испытаньем. Съешьте же еще что-нибудь, я знаю, как вы любите сладости... — явно без намеренья съязвить сказала она и, мельком приподняв крышку кофейника, чтобы самой удостовериться в чем-то, глубоко вдохнула распространившийся запах напитка. — Вон ту возьмите еще завитушку с песочным хохолком, она так жалостно смотрит на вас!

Прямо перед ним на стене, в раме потускневшей позолоты, немолодая нарядная дама читала письмо, и Сорокин, сразу и безошибочно по блеску ее пышной зеленоватого атласа робе и интерьеру признавший кисть Терборха, не преминул распространиться о его видном месте среди малых голландцев вообще. К сожалению, все время лектора отвлекала от темы торчавшая на столе старинная серебряная плетенка с пирожными. То были сплошь и на всякий вкус сладостные творения и скорее по рефлекторной тяге детства, нежели из потребности как-нибудь отбиться от соблазна, режиссер двумя перстами взял верхнее нечто невыносимо-воздушное, загадочное, легкомысленное в стиле рококо и небрежным жестом, как бы из нежеланья обидеть хозяйку, отложил его на блюдечко по соседству. Затем лектор обогатил свою аудиторию сведениями о роли голландских живописцев в средневековье с намеком на Брейгеля Старшего во главе и, помнится, еще чем-то, как вдруг кондитерский шедевр как-то сам собой проскользнул в режиссера, приглушив возникшее было недоуменье: каким образом изделия подобной свежести могли оказаться на необитаемой, в сущности, вилле… но в конце концов не удивляемся же мы волшебным обстоятельствам снов! Пальцы были совсем не липкие, как он тотчас убедился с отчаянием и без особой уверенности, что не облизал ли он их по гадкой детской привычке. Подчиняясь той же подсознательной потребности, он нацелился на смежное с сахарной корочкой поверх сливок, из осторожности покосившись на хозяйку, но та сосредоточенно красила губы перед зеркалом в ладошке, так что удалось по второму заходу утолить самое жгучее из воспоминаний детства.

Осмотревшись еще раз, Юлия опустила в сумку свою золоченую игрушку.

— Не брезгуйте же любимым лакомством... или боитесь утратить спортивную форму? — улыбнулась она, придвигая всю корзину соблазнов, и пощурилась слегка, хотя близорукостью не страдала. — Когда-то, при исключительной худобе, вы обладали незаурядным аппетитом на всякие кондитерские изделия.

— Право же, я наелся на неделю, — сопротивлялся Сорокин.

— Ничего, эти воздушные лакомства можно есть сколько влезет: от них не толстеют!

С видом научного исследования, на деле же из-за разыгравшейся как назло ребячьей жадности, режиссер Сорокин смахнул и ту, что на него глядела, и четверку соседних, чтобы не обижались, после залил ликерцем для всеобщего их там внутри примирения, — словом, перепробовал подряд стоявшие перед ним всякие пирожки, пети-фуры, цукатистые фрикадельки жгуче-пряного вкуса, иное по второму разу для более углубленного проникновенья в их таинственный кулинарный спектр, — ел и, странно, все еще оставалось место. Вглухую скрестив руки на груди, Юлия сострадательно, по частям, разглядывала резвящегося гостя, с пристальнейшим интересом наблюдая, как тот жует ее кондитерские шедевры, глотает в особенности.

— Чрезвычайно вкусно, пани Юлия, явление величайшего артистизма... — с набитым ртом и тоном знатока бормотал Сорокин, причем высказал догадку, что подобные изделия по своей принадлежности к разряду небесных блаженств, помимо райского табльдота, имеются разве только в закрытых распределителях высшего ранга, никогда не поступая в общегородскую торговую сеть. И с помощью волшебно-зеленоватого на просвет, почему-то почти не хмельного вина уплотнял ранее поглощенное, все пытался уговаривать себя: остановись, безумный Сорокин, царственная пациентка терпеливо ждет твоего диагноза. Уймись же, несчастный обжора, хватит тебе...

И все же, несмотря на полученный отпор, мысли его настолько разыгрались в прежнем направлении любовной фамильярности, как будто дама уже принадлежала ему, что намерение сопротивляться ей в случае ожидаемой атаки внезапно уступало место самой неприличной ревности.

— Ну, признавайтесь же, каков он?.. Груб, ревнив, ненасытен или, напротив, немощен, неопрятен, наконец? — добавил он и стал перечислять предполагаемые интимные качества змия, живописно поясняя некоторые из них.

— Врач должен вникнуть в симптомы заболеванья, — с появившимся вдруг противно-сахариновым привкусом на губах и глядя в сторону, почти обиженно сказал Сорокин. — Что именно беспокоит вас?.. Вернее, уж вам-то чем плохо в жизни?

— Я выбилась из колеи, — с заминкой, видимо, впервые попыталась сформулировать она. — Все началось с пустяковой игры, но запуталась потом. Я открыла, что можно желать беспредельно. Но нельзя без стен. Когда же стены падают и не на что опереться, это и есть смерть. Иногда кажется, что меня вынесли из жизни, но я все оглядываюсь назад. Я ищу меры, в чем она? Мне просто нужна рука, чтоб вывела меня назад оттуда.

Надо полагать, некоторую туманность описания самодеятельной доктрины отнес за счет нормальной, независимо от возраста, девической стыдливости.

— В общем-то обычное состояние наших современников — бытовая неустроенность, социальное беспокойство, страх за будущее... Но хотелось бы чуточку точнее, — входя в роль, морщился Сорокин. — К тому же, вероятно, постоянная мигрень, раздражительность, изнурительная бессонница, так? Ввиду того, что высшая мудрость в естественной простоте, а мы здесь с вами как бы сообщники в чем-то, мне и хотелось бы с вашего согласия говорить напрямки...

Ознакомительная версия. Доступно 34 страниц из 225