Вспоминаю о том, например, что так и не вышла из состава комиссии по именам.
Беседуя с сестрой, я листаю рубрику объявлений в «Вестнике фермера» в поисках газонокосилки. В памяти всплывает объявление о продаже газонокосилки, которое я видела на пробковой доске в пекарне, но не записала номер. Учитывая, насколько каменист мой участок, я размышляю, что мне, вероятно, потребуется косилка с дисковыми стальными ножами.
— Отлично. Ты больше не хочешь читать лекции. А что тогда? Папа говорит, что ты планируешь стать самодостаточной?
— Со временем, да.
— Ты будешь жить на картошке и морковке? В этом дело? Или у тебя в планах и яблони?
Я вспоминаю слова Хлинюра во время нашей последней встречи, когда я ездила в Рейкьявик. Он рассуждал о том, что температура воздуха в северных широтах повышается, что могло бы создать условия для акклиматизации фруктовых деревьев. Он упомянул вероятность появления небольших фруктовых рощ.
— И все это из-за твоего бывшего студента? Того, что пишет стихи?
Я молчу.
— Бога ради, Альба, пускай ты совершила ошибку. Мы все совершаем ошибки. Но ты ведь не единственная преподавательница, которая переспала со своим студентом. Возьми хотя бы Кляйнгюра. А тот специалист по этимологии, который приставал к молоденькой практикантке в кафе? И посылал ей двусмысленные стишки?
— Торгнир. Но он не этимолог, а специалист по строю языка, — отвечаю я.
«И это были не стишки, а катрены», — мысленно уточняю я.
— Ну да.
— Кляйнгюр же женат теперь, это другое.
Сестра вздыхает:
— То есть, если бы ты вышла замуж за поэта, все было бы в порядке?
Именно это он мне и сказал, когда настиг меня на автобусной остановке после лекции. Я стояла под козырьком, когда он приблизился ко мне и произнес: «Я на тебе женюсь».
— Меня подвел здравый смысл.
— Так это теперь называется? Окей, тебя подвел здравый смысл, и ты об этом пожалела.
Если бы Бетти спросила меня, о чем только я думала, сказала бы ей, что ни о чем. Физическое влечение. Все произошло само по себе. Случилось, и все. Нечаянно. Я могла бы сказать, что во мне жили двое: порыв и разум, язык и тело, слово и плоть — и что я никогда не принимала рациональных решений, когда в игру вступали телесные инстинкты.
— Он был моим студентом. Я воспользовалась своим положением и доверием, которое он питал ко мне, будучи студентом. Это называется должностным злоупотреблением.
— Тебе так и сказали?
— Да, Торкатла, моя коллега…
— Специалистка по этимологии? Которая мучается от мигреней?
— Она предупредила, что мне нужно быть готовой к тому, что это всплывет.
Мне нужно рассказать все так, как есть.
— Я поставила ему оценку.
— Окей, ты поставила ему оценку. После того, как переспала с ним?
— Нет, сначала он закончил обучение и получил оценку. А потом, летом, я руководила его дипломной работой.
— Пока вы были в отношениях?
— Да.
— И ты поставила ему оценку за дипломную работу?
— Да, поставила, совместно с оппонентом.
В трубке ненадолго повисает тишина.
— Он тобой одержим.
— Откуда ты знаешь?
— Ходят такие слухи. Одна моя коллега занимается йогой вместе с его матерью, и, по ее словам, он сделал себе татуировку, посвященную тебе: Ты и я, два местоимения.
— А где?
— На правом предплечье. А еще, когда мать надавила на него, он вроде как сказал, что он такой же, как ты…
— Такой же, как я?
— А ты такая же, как он. Мол, вы одинаково мыслите. Или, как он написал: Я как она, что дышит глубоко возле меня.
По звуку в трубке я догадываюсь, что она листает книгу.
— Погоди-ка, у тебя там эти стихи?
— Да, случайно оказались на столе. Я купила себе экземпляр. Не скажу, что книга чем-то примечательна — так, потуги начинающего поэта. Чувства через край. Возьми, например, хоть эти строчки:
Время истекает слишком часто, истекает утром в четверг, когда ты одеваешься и говоришь, что впредь не сможешь видеться со мной. Отпечатки твоих пальцев все еще на всем моем теле; я сплю в свитере, что ты оставила под подушкой…
Я слышу, как Бетти переворачивает страницу, прежде чем продолжить чтение:
Ты повернулась ко мне спиной, и я созерцал изгиб позвоночника позвонок за позвонком…
Я прерываю Бетти и говорю, что читать дальше не стоит.
— Он даже не скрывает, что шпионил за тобой, когда ты прервала отношения. Прямо говорит об этом в одном из стихотворений… где это… а, вот… я преследовал тебя… а двумя строчками ниже пишет: я шпионил за тобой в бинокль… Он что, прятался за кустом на Ойдарстрайти, когда ты подходила к окну?
Беседуя с сестрой, я надеваю свитер и рабочие брюки. Потом обуваю сапоги. Хочу удлинить защитную каменную изгородь, чтобы она опоясала и луг.
— Он ворует твою жизнь, Альба.
— Ну, я не знаю…
— Я спросил, какой твой любимый цвет и что тебя больше всего пугает,
ты сказала: фиолетовый и мои слабости.
Это же ты, Альба. Я знаю свою сестру.
— Он сфотографировал нас на мобильник. Его мама увидела фото. Оно стало известно многим.
— Да, он тебя обманул. Ты доверяла ему. А он всему свету рассказал то, что должно оставаться между любовниками, и положил телефон на видное место. Тебе следовало бы потребовать процент с продаж книги.
Утром я наткнулась на гнездо куропатки, в котором насчитала двенадцать яиц. Во время нашей последней встречи орнитолог как раз упоминал об исключительной фертильности куропаток.
— А другие были?
— Нет, был только этот.
— Поэт?
— Да, поэт.
Прощаясь, медсестра напоминает, чтобы я сдала кровь, когда в следующий раз окажусь в Рейкьявике.
Опасные игры
Любовная элегия
Он позвонил, сказал, что находится поблизости и может заехать.
Бросив куртку на диван, он положил на кухонный стол два апельсина и две шоколадки. Мы сели, между нами лежал черновик его дипломной работы, и я сказала: лучше бы переставить этот параграф сюда. Он потянулся за ручкой на столе, задел меня и извинился. Этот параграф больше подходит сюда, повторила я.
Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.
Мне знаком этот взгляд.
Я знаю, что он значит.
Я и хотела, и не хотела.
Мы ничего не говорим, и он встает и быстро оглядывается, будто изучает квартиру, где какая комната, и оценивает расстояния. Я тоже встаю и следую за ним к двери спальни. Мысленно возвращаясь назад, думаю, что, может, первой встала я, а потом он, что к двери пошла я, а он за мной. Но закрыл ее за нами он.
Потом он спрашивает, какой мой любимый цвет и какой зверь меня больше всех пугает.
Я отвечаю: фиолетовый и человек. Тогда он признался мне, что пишет стихи.
В следующий раз мы встречаемся у него, и я говорю: больше я с тобой видеться не буду.
Он снимает жилье вместе с другом, который у своей девушки, и окна занавешены, кровать разобрана, а в комнате темно и не хватает воздуха.
Говорю ему: это неразумно.
Он снимает одежду.
Говорю, что ему ничего нельзя требовать от меня и что ему вполне можно молчать.
Он целует меня.
После чего я говорю, что нам нужно это прекратить.
Это ни к чему не ведет.
Потом он вдруг объявляется на машине своей мамы и произносит: я подумал, что мы могли бы кое-что сделать вместе.
Я смотрю на него: это слишком рискованно.
