Мир щелкнул.
«О нет, пахнет совсем не кофе», — прозрел Рюх.
Он открыл глаза и сел; кровать протяжно скрипнула. Сквозь грязное оконное стекло тускло светило солнце. Затхлый воздух. Смесь запахов — пот, щи и отрава против тараканов. Обои. Течь из трубы под потолком. В петле, привязанной к трубе, висела Мямля. Под тяжестью тела ее шея вытянулась. Из носа текло. Текло не только из носа — под ногами расползлась лужица. В комнате отчего-то стало очень холодно, и лужица парилась. Рюх сунул ноги в тапочки и медленно подошел к Мямле.
— Че это она? — просипел он, ни к кому не обращаясь, по своему обыкновению.
— Ты же кое-что у меня попросил, — донесся голос Рыбы из глубины Рюхова мозга. — С ней покончено. Сокровенное желание. Вот накладная. Милостивый государь.
Тело Мямли покачнулось, и Рюх действительно увидел накладную, торчащую из кармана халата. Была заметна синяя печать, а значит, спорить бессмысленно.
— А? Ты ее…
— Нет, она сама. Вчера у вас кое-что произошло… Ты об этом забыл, когда проснулся. А она нет. Посмотрела на себя, потом на тебя. Сложно это объяснить. Милостивый государь.
— А баба?
— Была уже. Ты же на денек просил. Да и в любом случае это все, знаешь ли, мимолетно. На кухне пиво. В качестве презента от фирмы.
— Презента?..
Тут и сказке конец. Тем читателям, которые желают знать, что же дальше происходило с Рюхом, мы можем сообщить лишь, что Рюх так никогда и не узнал, что означает слово «презент», но догадывался, что делают эти самые «презенты» из резины.
Нашел Полежаев бубена.
То люди денег находят, то бутылку порожнюю, что тоже деньги, то недоедено что… А Полежаев — бубена.
Полежаев был не дурак — бывший бухгалтер. Потому он прошел сначала мимо бубена, как бы его не замечая. Постоял немного, вернулся, опять мимо прошел. А то ну как бубен на веревочке — обидно станет, старенький уже почти Полежаев за веревочкой бегать.
Нет, не на веревочке.
Тогда Полежаев бубена подобрал, сунул в пазуху и унес.
Дома стал смотреть.
Бубен как бубен. Брякает. В деревянных боках дырочки прорезаты, в дырочках железные попиздюльки, чтобы музыка. Побрякал Полежаев бубеном — громко, а некрасиво. И то, бубен-то сам по себе не инструмент, ему рояль положен или хотя бы гитара. Ну и ладно.
Инвентарного номера на бубене нету. Когда Полежаев на работе работал, там везде инвентарные номера были. И на шкапе простом, и на шкапе несгораемом, и на чайнике, и даже на цветочном горшку на каждом. А на бубене нету. Только бумажка приклеена полуоторванная, а на ней видно от слов кусочки: «ЗА… НЫХ ИН… 241… ИМ. ЛУНА… ДЦАТОГО… БЯ».
Полежаев был не дурак — бывший бухгалтер. Он быстро расшифровал и «ЗАВОД МУЗЫКАЛЬНЫХ ИНСТРУМЕНТОВ», и «ИМ. ЛУНАЧАРСКОГО». А вот «… ДЦАТОГО» и особенно «БЯ» его расстроило. Если «ДЦАТОГО» выходило как числа — ну как бывает «ПЕРВОВО МАЯ» или там «ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО ФЕВРАЛЯ», — то «БЯ» никак не подходило. Если бы «БРЯ», то понятно — октября. Или декабря. Или еще хуже — ноября. А «БЯ» — неприятно и непонятно. Почти как «БЛЯ».
Потому Полежаев бумажечку ногтем отодрал и в ведро бросил. Стал бубен как новенький.
Попил Полежаев чаю, опять на бубене побрякал — совсем никчемная вещь. И подумал: а ну как его продать? Из газеты бесплатное объявление вырезал, написал «Продаю бубена» и телефон и снес в редакцию. Там взяли.
* * *
Как газета вышла, стали звонить, спрашивать бубена. Полежаев даже удивился, как бубен людям нужен.
Как первый позвонил, так Полежаев задумался — а сколько просить-то? В магазине справился — а там бубенов нету и давно не было, а сколько сейчас стоит, узнать негде. Потом он всем говорил: «Завтра позвоните, а то вот-вот смотреть придут, что перед вами звонили».
Так он неделю бубена не продал, и другую не продал, а там объявление иссякло — надо по новой давать. Но Полежаев был не дурак — бывший бухгалтер. Пошел на рынок у черножэ узнать, почем нынче бубены, а то и продать сразу.
Черпожэ на рынке все продавали — апельсины, бананы, картошку и даже фрукт помело. Им ли не знать.
Подошел Полежаев к одному, говорит, купи бубена.
Черножэ в ответ: «Пошел, — говорит, — дед, а то в бубен могу приложить».
Тогда Полежаев к цыганам пошел. Цыганам, ясное дело, бубены нужны — играть и петь. Цыганы без этого не могут.
Цыганы тут же близко водку и золото продавали. Подошел к ним Полежаев. Почем, говорит, цыганы, бубены?
Цыганы смеются. Давай, говорят, погадаем сперва.
Погадали. Вышло Полежаеву богату быть и по казенной дорожке с какой-то дамой идти. Не понял Полежаев ничего, но приятно.
А бубен, говорит, как же?
А бубена, говорят цыганы, нам не надо. Это те, что в Москве, с бубенами. У нас вот, говорят, водка и золото. Не надо ли?
Золота Полежаеву не надо было, а водки купил зачем-то, и к ней у черножэ фрукт помело.
* * *
Дома Полежаев обнаружил, что нету у него кошелька, часов и пояска, что на куртке сзади был прицеплен. Выругался, но к цыганам возвращаться не стал. Выпил водку с горя, съел фрукт помело, стало Полежаеву плохо, чуть не помер. Блевал. Черта видел. Черт сидел на шкапе и смотрел, грустно качая жидовскою мордой. Словно говорил: «Эх, Полежаев ты, Полежаев! И на хрена тебе этот бубен!»
Утром проснулся Полежаев чуть жив, да не сам, а милиция разбудила.
— Вы, — говорит, — объявление о продаже бубена давали?
Полежаев напугался:
— Я, — говорит.
— А где оно?
— Кто?
— Да бубен.
— А вон на холодильнике лежит.
Посмотрела милиция на бубена, повертела, побрякала.
— А кроме бубена, — говорит, — ничего не находили?
— Ничего. А что?
— А из дома культуры вафельной фабрики инструменты украли. Бас-балалайку, три домры, металлофон и баян.
— А при чем же здесь бубен? — спрашивает Полежаев.
— Бубен ни при чем, — говорит милиция, — но для порядку надо проверить. Мало ли.
И ушла.
Остался Полежаев опять один с бубеном. Черта на шкапе, и того нет, только кожура от фрукта помело на столе валяется.
Пошел опять в редакцию. Дай, думает, попрошу за бубена сто рублей, и ладно. Не березовские небось, нам сто рублей — и то деньги. Взял на всякий случай бубена в сумку — вдруг что. А редакция говорит:
— Поздно, товарищ. Мы теперь только объявления сексуального характера печатаем. У вас которого характера?
— У меня бубена продать.
— Бубена нам неинтересно, — говорит редакция. — Вот если бы у вас была женщина надувная или там гей-видео.
— А вам самим бубена не надо? — говорит Полежаев. — Им когда нежишься, можно по заднице хлопать, оно вроде как сексуальное тоже.
Прогнали Полежаева из редакции.
* * *
Запаршивел Полежаев, заскучал. Опять к цыганам сходил, опять черта видел. Черт теперь не со шкапа, а из телевизора смотрел. То про Хаттаба говорил, то про Буша, а то про поддержку отечественного автопрома. Один раз из-за черта вроде Путин проглянул, да тут же исчез.
С чертом не так скучно было. Полежаев ему на бубене играл, черт, бывало, пел. Зычно так, с душой. «У нее глаза — два брильянта в три карата». Полежаев раз заплакал даже, больно красиво было. Потом в просветлении взял словарь, посмотрел — маленькие какие-то глаза получаются. Оно и то — черт ведь.
Сволочь.
Цыгане Полежаева узнавать уже стали. Поясок от куртки вернули, не надо, говорят.
А однажды проснулся Полежаев, видит, а бубена нету.
В шкапе смотрел, в холодильнике, под диваном и в туалетной комнате — нигде нету бубена.
И умер.
А потому это смерть его приходила.
Все, конечно, делали вид, что ничего не происходит, пока этот парень в утренних новостях не сказал, что с набережной Москва-реки уже не видно башен Кремля. Ну, не видно и не видно — мало ли чего не видно. У меня вот под окнами тоже было видно только школу. Больше ничего. Школа, а за ней — серый туман. Дым.
Я допивал свой утренний кофе, смотрел в окно, как несчастные школьники бегают стометровку, кашляя и отплевываясь от дыма, и в это время тот парень сказал по телевизору про Кремль.
«Ничего удивительного, — подумал я. — В таком дыму еще и не то потеряется». Дым над Москвой стоял уже месяц с лишним, но в последние три дня все стало значительно хуже, чем даже в семьдесят втором году. Но виду не подавали, нет. Подумаешь, торф тлеет на осушенных болотах. Подумаешь, лесные пожары. Леса много, весь не сгорит. В Америке и похуже бывало.
Последние три дня все десять миллионов человек сидели при закрытых окнах, только по необходимости отпирая на пару секунд двери своих домов, чтобы, набрав побольше воздуха, нырнуть в густой кисельный дым. Его хотелось потрогать. Протягиваешь руку — а он ускользает. Хватаешь — а его нет.
Уже давно днем можно было спокойно смотреть на солнце. Да и что это было за солнце? Растерянный красный круг, как остывающая конфорка. Плюнь на него — зашипит, да и только. Вечерами — клубы дыма в оранжевом свете уличных фонарей. Как будто зима и снег, но никакой зимы, и вместо снега — дым. Мне уже стало казаться, что однажды мы проснемся, посмотрим в окно — а там везде лежит дым. Дым, пепел, что угодно, но лежит, что-то материальное, что-то, что сделает мир другим. Как бетонная пыль на улицах Манхэттена утром двенадцатого сентября.
