Али Смит - Ирония жизни в разных историях

— Ух ты, — воскликнула девочка.

— О, боже, — спохватилась мать. — Боже мой, Софи.

Тут она обратилась ко мне:

— Мне так неловко. Извините. Она не специально. Извините.

— Ничего страшного, — сказала я. — Со мной все в порядке. Я имею в виду. Я…

Я встала. Теперь мать терла лоскутом ткани два четких отпечатка рук дочери, оставшихся на стекле. Она сконфуженно смеялась, при этом тихонько поругивая ребенка.

— Софи, — говорила она. — Нет, я сказала. Нельзя. Пожалуйста, не трогай картины.

— Ох, — вздохнула женщина. — Право. Мне очень жаль.

Она отступила назад, остановилась, держа тряпичный лоскут на весу и не зная, что делать. Засунула его в сумку. Тут она повернулась, миловидная и взволнованная, обменялась взглядом со своей подругой, которая держала ребенка за плечи и улыбалась, опустила глаза, чтобы не расхохотаться, и задержала взгляд на макушке ребенка. Ребенок распевал что-то замысловатое, начиная снова танцевать.

— Все в порядке, — заверила я. — Вы же сами знаете, мы просто не можем позволить кому-то прикасаться к картинам.

— Мне и впрямь очень неловко, — сконфуженно пролепетала женщина. — Давай одеваться, Софи, мы сейчас уходим.

Обе женщины принялись надевать на ребенка куртку с капюшоном.

— Ну что вы, оставайтесь в галерее, — сказала я. — Все нормально. Всякое бывает. Только проследите, чтобы такое не повторилось.

Мамаша успокоилась. Поблагодарила меня. Но вот на горизонте появился настоящий смотритель, так что я улыбнулась женщинам на прощанье, как мне казалось, строго, официально, и направилась к выходу из зала. Приблизившись к смотрителю, чтобы никто ни о чем не догадался, я остановила его и спросила, когда закрывается галерея. Женщины с ребенком, оставшиеся позади, могли подумать, что он дает мне указания по поводу работы, или, возможно, я ему даю указания.

Дежурный посмотрел на меня надменным взглядом человека, знающего все, что надо знать. Ну, вот и хорошо. Он ничего не заподозрил.

— Сегодня галерея закрывается в шесть часов вечера, — ответил он.

— Благодарю вас, — сказала я. — И когда заканчивается выставка?

— Эта выставка закрывается тридцатого, — отчеканил он.

Я прошла через зал, стены которого, возможно, были полостью чьего-то рта, и вышла с другой стороны. Натянула свитер. Тревожность улетучилась. Я чувствовала себя лучше. Решила прогуляться. Окунуться в гущу дня. Появились вдохновение и спокойствие; невозмутимая как хороший пригородный торф, когда каждая твоя частица настолько зеленая, что даже не верится, казалось, что я могла бы медленно фланировать через Темзу, размахивая руками, невзирая на то, что подо мной затягивающий вниз водоворот и полицейские в подтопленной железнодорожной станции спорят друг с другом, склонившись над кружками со сладким чаем.

Выходя из галереи, я вдруг услышала, как кто-то кричит мне вслед. Возможно, меня узнали. Кто-то бежал за мной; когда он приблизился, я услышала его прерывистое тяжелое дыхание. Это был служащий, который на входе рассказывал мне о том, что я могу взять бесплатно, а что — купить. Возможно, он хотел забрать мой рекламный листок, заполненный, с изложением в десяти словах важности для меня современного искусства. Я попробовала быстро что-то сообразить.

Он бежал как-то странно, прижимая к груди сжатую в кулак руку. «Подождите, — кричал он на бегу. — Подождите. Вы их обронили. Они выпали».

У него был одновременно отчаянный и довольный вид, полный невероятной значимости, как у посыльного, который приносит хорошие вести об исходе средневековой битвы в театре или кино. Я проверила в кармане бумажник, он был на месте. Любопытно, что же такое я могла выронить. Мне не терпелось это увидеть.

На ладони служителя лежали смятые листья и семена с невероятными крыльями.