— Ничем не могу помочь, — повторяю я, не в силах посмотреть ей в глаза.
Лорен издает что-то между воплем и всхлипом.
— Ты сегодня говорила, что я слишком добра к тебе. Ты права. Ты отвратительна, ты сука, ты…
Внезапно она словно вспоминает, где мы находимся, кто она и кто я, и зажимает рот так быстро, что по коридору катится гулкое эхо.
— О боже, — шепчет она. — Прости. Случайно сорвалось.
Но я даже не реагирую. От ее фразы «ты сука» у меня леденеет все тело.
— Прости. Я… пожалуйста, не сердись.
Это невыносимо — невыносимо слушать, как она передо мной извиняется; и я убегаю. Бегу со всех ног по коридору, сердце колотится в груди, и мне кажется, что я вот-вот завизжу, или заплачу, или врежу в стену кулаком. Лорен что-то кричит мне вслед, но мне плевать, и вот я врываюсь в туалет для девочек, прислоняюсь спиной к двери и оседаю на пол, пока колени не прижимаются к груди, а горло не перехватывает так, что больно дышать. Телефон непрерывно зудит, и как только мне удается немного успокоиться, я раскрываю его и вижу эсэмэски от Линдси, Элли и Элоди: «Что? Ну? Колись! Ты помирилась с Робом?»
Бросив телефон в сумку, я обхватываю голову руками, ожидая, пока пульс восстановится. От былого счастья не осталось и следа. Даже связь Шоу и Винтерс больше не кажется смешной. Бриджет, и Алекс, и Анна, и Сара Грундель, и ее дурацкое парковочное место, и Лорен Лорнет, и контрольная по химии… я как будто запуталась в огромной паутине и, куда ни повернусь, все время натыкаюсь на кого-нибудь еще; мы все извиваемся в одной и той же паутине. Не желаю ничего слышать. Меня это не касается. Плевать.
«Ты сука».
Плевать. У меня есть проблемы поважнее.
Наконец я встаю. На испанский я уже не собираюсь. Вместо этого плещу холодной водой в лицо и заново крашусь. Мое лицо такое бледное под жестким флуоресцентным светом, что я с трудом его узнаю.
Только сон— Ну же, выше нос.
Линдси кидает мне в голову подушкой. Мы сидим на диване в берлоге Элли.
Элоди сует в рот последний спайси-ролл с тунцом. Не уверена, что это хорошая идея, ведь он провел на диване уже три часа.
— Не кисни, Сэмми. Роб передумает, — утешает она.
Все решили, что я притихла из-за Роба. Но дело, разумеется, не в нем. Я притихла потому, что когда стрелки часов переползают за полночь, страх возвращается и медленно наполняет меня, как песок колбу песочных часов. С каждой секундой я все больше приближаюсь к Моменту. Эпицентру. Утром я была уверена, что все просто, надо только держаться подальше от вечеринки, подальше от машины. Я была уверена, что время вернется в привычную колею. Что я спасусь.
Но теперь мое сердце словно расплющилось о ребра и дышать становится все труднее и труднее. Я опасаюсь, что в единое мгновение — промежуток между вдохами — все растворится в темноте и я снова окажусь в своей спальне и проснусь под стрекот будильника. Не знаю, что мне тогда делать. Наверное, мое сердце разорвется. Наверное, мое сердце остановится.
Тут Элли выключает телевизор и бросает пульт.
— Что дальше?
— Сейчас посоветуюсь с духами.
С этим обещанием Элоди сползает с дивана на пол, где мы разложили пыльную спиритическую доску в память о старых добрых временах. Мы пытались гадать, но все бесстыдно подталкивали доску, и стрелка чертила слова вроде «пенис» и «хрен», пока Линдси не начала вопить: «Духи-извращенцы! Растлители малолетних!»
Элоди толкает стрелку двумя пальцами, та делает один оборот и останавливается на слове «ДА».
— Смотри, ма. — Элоди поднимает руки. — Без рук.
— На этот вопрос нельзя ответить просто «да» или «нет», тупица, — тянет Линдси, закатывая глаза и делая большой глоток «Шатонеф-дю-Пап», спертого из винного погреба.
— Отстойный город, — заявляет Элли. — Здесь никогда ничего не случается.
Ноль тридцать три. Ноль тридцать четыре. Прежде секунды и минуты не летели так быстро, спотыкаясь друг о друга. Ноль тридцать пять. Ноль тридцать шесть.
— Нужно музыку поставить, что ли, — предлагает Линдси. — Сколько можно сидеть без дела?
— Точно, музыку, — соглашается Элоди.
Они с Линдси несутся в соседнюю комнату, где находятся колонки для айпода.
— Никакой музыки, — умоляю я, но уже слишком поздно.
Бейонсе гремит во всю мощь. Вазы дребезжат на книжных полках. Моя голова вот-вот взорвется, по телу пробегает озноб. Ноль тридцать семь. Я забираюсь на диван поглубже, укрываю колени одеялом и затыкаю уши.
Линдси и Элоди врываются обратно. Мы все одеты в шорты-боксеры и топики. Линдси явно совершила набег на кладовку, потому что они с Элоди нацепили лыжные очки и флисовые шапки. Элоди ковыляет по комнате, запихнув ногу в детский снегоступ.
— Обалдеть! — визжит Элли, хватаясь за живот и сгибаясь пополам от смеха.
Линдси вертится с лыжной палкой между ног, раскачиваясь взад и вперед.
— О Патрик! Патрик!
Музыка так гремит, что я едва слышу голос Линдси, даже убрав руки от ушей. Ноль тридцать восемь. Осталась одна минута.
— Ну же! — кричит Элоди, протягивая мне руку.
Но я так переполнена страхом, что не могу двигаться, не могу даже покачать головой. Элоди наклоняется вперед и добавляет:
— Живи веселей!
Мысли и слова теснятся у меня в голове. Возникает желание заорать: «Довольно!» или «Да, я хочу жить!», но я могу только крепко зажмуриться и представить, как секунды текут, точно вода в бескрайний бассейн. Я воображаю, как мы несемся сквозь время, и думаю: «Сейчас, сейчас, это случится сейчас…»
И наступает тишина.
Мне страшно открыть глаза. Внутри разверзается бездонная пропасть. Я ничего не чувствую, словно умерла. Потом раздается голос:
— Слишком громко. Порвете себе барабанные перепонки еще до двадцати лет.
Я распахиваю глаза. Миссис Харрис, мама Элли, стоит в дверном проеме в блестящем дождевике и приглаживает волосы. Линдси застыла на месте в лыжных очках и шапке, а Элоди неуклюже пытается снять снегоступ.
Получилось. Сработало. Облегчение и радость затопляют меня с такой силой, что я чуть не плачу.
Но вместо этого я хохочу. Давлюсь от смеха в полной тишине, и Элли косится на меня, как бы спрашивая: «Теперь смеешься?»
— Вы что, напились, девочки?
Мать Элли смотрит на всех по очереди и хмурится при виде почти пустой бутылки вина на полу.
— Едва ли. — Элли плюхается на диван. — Ты поломала нам весь кайф.
Подняв очки на макушку, Линдси весело говорит:
— У нас танцевальная вечеринка, миссис Харрис.
Как будто танцевать полуголыми в зимнем спортивном снаряжении — самое подходящее занятие для герлскаутов.
