Хаджарбиби Сиддикова - Танцовщица из Хивы, или История простодушной

— Бумагу дайте!

Он говорит:

— Зачем тебе сейчас бумага, ураган начинается!

— Я должна отцу письмо написать!

— Специально, что ли, урагана ждала для этого? Картон подойдет?

— Подойдет, лишь бы на нем писать было можно!

Побежала я на свое место, пишу на этом куске картона о самом главном, что хочу сказать. А на меня сверху сыпятся досточки, которыми верх палатки скреплен. Теперь дома письмо продолжаю.

Бабушка Ниязджан рассказывала мне, как я родилась. Детей женщины у нас в кишлаках рожали дома, в больницу не ездили. Приходила повитуха, чтобы, помогать родить. И близкие все дома были. У нас женщины рожают стоя, опираясь на палку, длинную, вроде шеста. Так удобнее тужиться. Вот мама опирается на этот шест, присела на корточки, сейчас родит! Бабушка тебя зовет:

— Низом, роды начинаются, иди скорее!

Надо было помочь, воду теплую принести, еще что-то.

А ты в этот момент писал конспект для урока и все время повторял:

— Сейчас я закончу, сейчас я закончу.

Бабушка говорит:

— Сынок, ребенок не может ждать, иди скорее!

Ты ручку не успел положить, а я — хлоп! — вывалилась прямо на старенькую курпачу. Очень быстро родилась.

Потом, когда я в шестом классе начала писать рассказы, мама всегда вспоминала, что я родилась, когда ты писал свой конспект.

Я с детства была неугомонная. Все время пыталась плыть против течения. Хотела быть артисткой, не простой, а с большой буквы. Хотела в кишлаке «открыть Америку». Но Америка была открыта бедным Христофором, который страдал, мучился из-за своих идей и умер нищим!

Я знаю, все мои поступки были дикими для нашего кишлака. И я не думала о тебе, о моих братьях и сестрах. Думала только о себе. И в конце концов сбежала в Ленинград. Но об этом позоре никто не узнал, потому что ты на расспросы отвечал: «Она на учебе».

Папа, я помню, когда мне было лет шесть или семь, ты меня посадил на раму своего велосипеда, и мы поехали в Хиву. Наверное, за покупками. Была весна, тепло, хорошо, цвели фруктовые деревья. Мы ехали мимо нашего озера, и ты напевал одну песню, ты всегда ее напеваешь, до сих пор. Там были такие слова: «Если в клетке у соловья вырастет роза, она покажется ему сухой колючкой».

Я вспоминаю эту твою песню, и мне кажется, что в глубине души ты должен был понимать мои поступки.

Летом ты всегда заготавливал на зиму топливо. Ты лопаткой выгребал из коровника навоз, потом перемешивал его с керосином, который брал у трактористов, и руками делал лепешки. Однажды утром я застала тебя за этой тяжелой работой. Я взяла веник и стала обрызгивать двор водой, чтобы подметать. Когда я была совсем близко от тебя, случайно попала водой на твою потную спину. Ты разозлился и кинул в меня лопатку, которой перемешивал навоз. Лопатка попала мне в ногу. Было очень больно. Потом твоя ярость остыла, ты подошел ко мне, но я тебя в тот момент ненавидела! Я не понимала тогда, что ты возишься в навозе ради нас, чтобы мы зимой не мерзли и не болели.

А когда за один год умерли подряд два мои брата и сестричка, ты чуть с ума не сошел, хотел со всей семьей уехать на Дальний Восток. Но не уехал, денег не хватило. Наверно, хорошо, что не уехал, потому что в то время на Дальнем Востоке случилось сильное землетрясение и много людей погибло.

Когда мама очень сердилась на меня, она говорила: «Лучше бы ты не родилась!» Но я сейчас не жалею, что родилась, хотя моя жизнь очень тяжелая. Но ведь и у бабушки Ниязджан, и у тебя была жизнь нелегкая. Для тебя самым главным в жизни были книги. Может быть, тебя порадует, что я смогла написать эту книгу. Прости меня за то, что некоторые старницы тебе будет тяжело читать. И за ту боль, которую я тебе причинила, папа, дорогой, если сможешь, прости меня!