Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
— С чего ты взяла, что моя власть пошатнулась? — резко спросил муж.
— Возможно, еще и не пошатнулась. Но пошатнется непременно, если только я стану мешать тебе и не смогу каждый день, каждый час, доказывать твоим коллегам-комиссарам, что переродилась, изменилась и напрочь забыла о своей семье и дворянских корнях. Верно ведь, Коля? Пока я была одной из вас, пока я носилась вместе с вами по всем вашим сходкам и держала пламенные речи о новой России, как и ты, я была безопасна и даже полезна. Но едва я родила Асю, едва я задумалась наконец, что же такое семья, и род, и любовь матери, и наши трижды благословенные корни, — о, тут я стала совсем другой! Я поняла, что значат для меня эти бесполезные и бессмысленные, как казалось прежде, понятия, и мне перестали нравиться крики о новом мире, построенном на костях старого. А вот тут-то я и стала представлять для тебя опасность… Потому что я не хочу больше быть одной из вас. Я хочу жить так, как считаю нужным!
Мне показалось странным, что Николай не разу не попытался прервать мою длинную и гневную тираду. Его взгляд был растерянным, в глазах плескались грусть, недоумение и странная, тягучая жалость. А когда я наконец замолчала, он пожал плечами и выдохнул:
— Дура! Вот дура-то, прости Господи… Меня не жалеешь, себя не жалко — ладно, пусть. А на дочь тебе тоже наплевать?
Я хотела ответить, но Николай уже не слушал. Он обернулся на тяжелые солдатские шаги у входа, на лязг винтовки, на осторожное вежливое покашливанье. Сергей Вареничев, боец Красной Армии, наш связист, давнишний знакомый мужа… Я не любила этого человека: пустые белесые глаза, хищное и одновременно тупое выражение лица всегда пугали меня. От кого-то я слышала, что Вареничев — прирожденный убийца, настоящий садист и что ему, единственному из всех, доставляют удовольствие расстрелы и казни. Но, опять-таки по слухам, люди, говорившие так, имели странное обыкновение исчезать в первом же бою, и в последнее время я ни от кого уже не слышала худого слова о нашем связисте.
— Срочная депеша, товарищ Родионов, — покашливая и не глядя ни на меня, ни на Асю, сказал Вареничев. — Из Москвы, с самого верха…
— Давай сюда, — нетерпеливо и хмуро отозвался муж, выхватив у него их рук узкую полоску телеграфной бумаги. — И скажи там нашим, пора собираться. Пленных отвести в штаб!
Узкие губы Сергея растянулись в нехорошей усмешке. Все так же покашливая мелким, чахоточным кашлем, он проговорил, глядя в сторону:
— Одними дезертирами тут, надоть быть, уже не обойдется. Тут дело новое, Николай Иванович. Указания свыше.
Муж молчал. Он откинул со лба тяжелую, мокрую прядь волос, тщательно скомкал депешу и присел рядом со спящей Асей.
— Так что? — снова подал голос Вареничев. — Священника-то местного будем искать али как?
— А? — медленно, почти заторможенно поднял на него глаза Николай. — Да, да… Нет, погоди. Поговорим потом. Сейчас иди к себе.
— Я же говорю, приказ серьезный, — с непонятной для меня настойчивостью продолжал напирать на мужа боец. — Видите, в бумаге сказано: «Всем!» и «Срочно!». Так что надо бы прямо сейчас за дело взяться.
— Да иди ты!.. — Голос мужа сорвался на крик, и я вздрогнула от неожиданности. Ася проснулась, заплакала, я схватила ее на руки. Николай виновато оглянулся на нас и уже спокойнее повторил: — Пока ничего не надо, товарищ. У нас еще будет время выполнить приказ. Пожалуйста, возвращайтесь к себе.
Вареничев постоял молча еще с минуту, потом бросил на меня неодобрительный взгляд и с тихой, затаенной угрозой проговорил: «Ну, глядите, товарищ комиссар. Потом да потом… как бы поздно не было, право слово». Затем его грубые, размеренные шаги вновь прозвучали в тишине, и мы остались одни.
Мне отчего-то страшно и жалко было смотреть на Николая. Закушенные губы, потемневшие глаза, усталое, потрескавшееся лицо… Мне казалось, он напрочь забыл, где находится и что должен сейчас делать. И, когда я окликнула его, он встрепенулся с таким же испугом и нервным движением лица, как я несколько минут назад от его нежданного крика.
— Так мне пойти с тобой, Коля?
— Нет, — сквозь зубы проговорил он. — Теперь не надо.
— Но ты просил, настаивал, говорил, это важно, чтобы люди видели нас вместе.
Муж усмехнулся:
— Как не вовремя ты решила проявить женскую кротость и послушание, Наташа. А впрочем?… Если ты уверена, что выдержишь…
Я потянулась за полушубком и цветным, теплым своим платком, но он отвел мою руку и глубоко заглянул мне в глаза своим запавшим, тяжелым взглядом.
— Не надо, — сказал тихо. — Ничего пока не надо. Еще успеешь.
И вышел. Плохо понимая, что происходит, я потянулась за скомканным листом, сиротливо валявшимся возле ножки роскошного кованого столика у окна вагона. Расправила депешу, прочитала… И поняла лишь одно: стрелять, стрелять, стрелять. Красным террором революция должна ответить на бесчинства белых. Дезертиров и колеблющихся — в расход за то, что помогают Деникину. Богатых помещиков — за то, что слишком хорошо жили в былые времена и пили народную кровь. Священнослужителей — за то, что обманывают людей, проповедуя Бога, которого нет. Всех — в расход! За все, за все…
Николай любит меня, я знаю. Все еще любит. По-своему, как может. И потому старается пока еще уберечь. Не хочет, чтоб я видела это. Но разве это теперь возможно остановить? Разве так не будет теперь всегда? И разве не ради этого мы делали свою революцию? Новая правда, новые люди, новая Россия. И нет места ни жалости, ни милосердию.
О, Господи милостивый, прости меня. И Николая тоже. Всех нас, Господи, — прости, прости, прости…
— Простите… Алексей Михайлович, простите, можно убрать вашу палату?
Соколовский поднял голову, изумляясь тому, что слово, стучавшее в его голове, прозвучало вслух, и тут же сощурился от яркого света — нянечка включила в комнате электричество. Ничего не говоря, он кивнул ей, и она приняла этот жест за разрешение, хотя на самом деле это было обычное приветствие.
— А вы даже не выходили сегодня на улицу, — с легким неодобрением, хотя и предельно вежливо заметила женщина, ловко орудуя тряпкой по полу. — На процедурах не были, про ужин забыли… Сидите в темноте, как сыч какой, право слово!
Он бессмысленно кивнул ей во второй раз, поднял упавший с колен дневник и, не найдя сдутой странички, на которой остановился, вздохнул и вернулся к началу записей…
10 июля 1915 года
Сегодня потрясающий день. Мне решительно все удается и все складывается так, как я и мечтала… Впрочем, по порядку.
Отец привез из города хорошие новости. Мама чувствует себя лучше и утром спустилась к завтраку, сама разливала чай. Так приятно снова было видеть ее здоровой, на ногах и слушать милый, привычно-заботливый голос!
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
