Засунув записку за ремень, он по-пластунски дополз до лестницы и спустился вниз в поисках своего командира, которого нашел на первом этаже, где тот вел из окна огонь по группе мятежников, пытающихся перезарядить орудия. Уолли взял клочок бумаги, коротким кивком отпустил джавана и прочитал записку, с отстраненным любопытством спрашивая себя, почему Уильям считает нужным отсылать эмиру очередную просьбу о помощи, когда единственным осязаемым результатом всех предыдущих обращений явился уклончивый ответ, свидетельствующий о беспримерной слабости и лицемерии. В любом случае ни один из посыльных не вернулся, а следовательно, не исключалась вероятность, что их всех постигла та же участь, что и злополучного индуса, и Уолли не видел смысла отправлять еще одного человека на верную смерть. Но хотя вся ответственность за оборону резиденции теперь легла на его плечи, молодой мистер Дженкинс, будучи секретарем и политическим советником посланника, по-прежнему оставался представителем гражданской власти, а следовательно, коли такова воля Уильяма, записку надо отправить.
– Таймас, – позвал Уолли.
– Сахиб?
Совар, стрелявший из другого окна, опустил карабин и повернулся к командиру.
– Дженкинс-сахиб написал эмиру еще одну записку с просьбой о помощи, – сказал Уолли. – Как тебе кажется, ты сумеешь добраться до дворца?
– Могу попробовать, – ответил Таймас.
Положив карабин на пол, он подошел, взял листок бумаги, свернул в несколько раз и спрятал в складках одежды. Уолли улыбнулся и негромко проговорил:
– Шукрия, шахзада. Да хранит тебя Бог!
Таймас ухмыльнулся, отдал честь и вышел. Он быстро пересек узкую улочку и поднялся на крышу казарм, чтобы изучить обстановку, но уже через полминуты убедился, что с той стороны выбраться с территории миссии невозможно: повсюду теснились толпы мятежников, и там даже ящерица не проскочила бы. Ему оставалось только вернуться в резиденцию и попытаться найти какой-нибудь другой путь наружу. Дверь в задней стене давно забаррикадировали, а поскольку открыть ее означало бы впустить во двор поток вооруженных афганцев, Таймас в отчаянии поднялся на крышу дома посланника, где один из джаванов, по-прежнему занимавших там позиции, помог ему взобраться на стенку, загораживавшую крышу от домов, расположенных за резиденцией.
Он встал там во весь рост, хорошо видный противнику на крыше здания офицерской столовой и на улице, и, поглядев на тесную толпу орущих людей с искаженными ненавистью лицами, внезапно исполнился такого же презрения к этому сброду, какое раньше днем чувствовал Каваньяри. Ибо совар Таймас, служивший в Корпусе разведчиков, был принцем королевской династии – шахзадой – и афганцем. Он презрительно скривил губы, скользя взглядом по этим перекошенным лицам, а потом глубоко вздохнул и прыгнул вниз, в самую гущу толпы, прямо на головы и плечи, ослабившие падение.
Толпа, оправившись от потрясения, с яростным воем набросилась на него, но он принялся с боем пробивать себе дорогу, крича, что он принц и афганец и что несет письмо эмиру. Впрочем, это не спасло бы Таймаса, если бы там случайно не оказался один хороший знакомый, который кинулся к нему на помощь и умудрился, раздавая удары налево и направо, изрыгая проклятия и упрашивая, вырвать его из когтей толпы – избитого, окровавленного, но живого – и помог добраться до дворца. Но там Таймас преуспел не лучше всех прочих посыльных.
Рыдающий эмир укрывался за запертыми дверьми со своими женщинами. В конце концов он согласился увидеться с шахзадой Таймасом и прочитать доставленное послание, но при этом только сетовал на судьбу да повторял, что его кисмет несчастлива, что он ни в чем не виноват и не может сделать ничего, ровным счетом ничего.
Он приказал задержать шахзаду, и приказ выполнили. Но хотя кисмет эмира, несомненно, была несчастлива, кисмет Таймаса оказалась совсем иной. В комнате, куда его затолкали дворцовые стражники, лежал афганец, раненный в спину во время первой атаки территории британской миссии. Раненого предоставили самому себе, и он жестоко страдал от боли, но из-за царящей во дворце паники все о нем забыли. Таймас, за время службы в Корпусе разведчиков научившийся оказывать первую медицинскую помощь, извлек пулю ножом, промыл рану, сумел остановить кровотечение и наложил повязку, воспользовавшись для сей цели кушаком страдальца.
Благодарный пациент, оказавшийся человеком довольно влиятельным, отплатил за услугу, тайно выведя своего спасителя из дворца и организовав его побег из Кабула. В тот день судьба улыбнулась Таймасу дважды, ибо всего через пять минут после его прыжка с крыши дома посланника, когда он еще отчаянно пробивался через разъяренную толпу, гарнизон в резиденции, так же отчаянно сражавшийся с пожаром, занимавшимся у фундамента трехэтажного здания резиденции, бежал от пламени, мощно полыхнувшего в густых клубах дыма, – и через несколько секунд весь нижний этаж был охвачен огнем.
О спасении раненых нечего было и думать: пожар распространился слишком неожиданно и стремительно. Те, кто мог передвигаться самостоятельно, выскочили из огня и, покрытые ожогами, полузадохшиеся, полуослепшие, проковыляли через окутанный дымом двор, чтобы укрыться в доме посланника.
Афганцы на крыше горящего здания сразу поняли, что огонь в считаные минуты уничтожит ветхое строение из досок и штукатурки. Они спешно удрали оттуда по своим лестницам и мгновенно перевели внимание на противоположный дом. Перекинув другие лестницы на высокую парапетную стенку, с которой спрыгнул Таймас, они проползли по ним и соскочили на крышу, где полдюжины джаванов все еще держали оборону. Первые из мятежников погибли от пуль, падая вниз на улицу или на крышу, следующие за ними упорно продвигались вперед, а когда Уильям и джаваны стали перезаряжать оружие, они ринулись в атаку…
Надежды удержать крышу не было, даже если бы Уолли и все до единого оставшиеся в резиденции разведчики бросились наверх, чтобы попытаться остановить натиск врагов, которые прыгали с парапета, точно стая голодных мартышек на бахчу. Огромная численность противника делала подобную задачу невыполнимой и предрешала исход боя.
Гарнизон, сомкнув ряды и орудуя бесполезными винтовками и карабинами, как дубинками, отступил к лестнице и стал спускаться по ней, ступенька за ступенькой, пока наконец последний человек не захлопнул дверь на лестничной площадке и не задвинул засовы. Но эта дверь, как и все прочие в старом ветхом здании, не могла выстоять против решительного натиска, а времени, да и предметов, чтобы ее забаррикадировать, не было.
В самом доме грозил вот-вот вспыхнуть пожар. Если афганцы, пробивающие стены внизу, еще не успели поджечь здание, снопы искр и языки пламени, вырывающиеся из всех окон и дверей, сделают работу за них. И даже если этого не случится, удержать резиденцию все равно не удастся, ибо противник, воспользовавшись схваткой на крыше, под прикрытием дыма пробил очередную дыру в задней стене двора и, беспрепятственно расширив пролом, валил в него сплошным потоком.
