— В абсолютном бесстыдстве! Вас и эту… эту…
— Но позвольте осведомиться, что вы сама делаете в парке в столь поздний час? — угрожающе-вкрадчиво проговорил Редмонд.
Фелиция еще не успела ответить, когда Шарлотта, вдруг разгневавшись, выпалила:
— Я более не намерена здесь оставаться. Верите вы мне или нет, вы оба, мне безразлично. — Она повернулась и бросилась к дому, изо всех сил сдерживая слезы. Они прольются потом, в надежном уединении ее комнаты. Шарлотта чувствовала себя растоптанной, униженной. До нее доносился смех Фелиции, а возможно, и Редмонда. Она горячо ненавидела обоих.
Когда она пробегала по террасе, тяжелый каменный кувшин из тех, что украшали верхний балкон, внезапно опрокинувшись, рухнул рядом с ней на балюстраду и разбился на мелкие кусочки. Подавив крик, Шарлотта вгляделась в темноту. Сомнений не оставалось: кто-то пытался ее убить. Она ясно разглядела силуэт в плаще, тихо скользнувший прочь…
Пишущую машинку я поставила на столе. Она работала вполне нормально, но, поскольку в итальянском нет буквы «k», пришлось заменить ее на «х». Клавиатура тоже была устроена иначе; работать вслепую не получалось. Это очень отвлекало; текст напоминал загадочные марсианские письмена. Начав вписывать «k» oт руки, я задумалась: что это за слово, «xill»? «Ящерица» по-ацтекски? Римская цифра?
Артур бы знал. Он очень хорошо разгадывал кроссворды. Но только его здесь не было.
Артур, где ты? — подумала я, и мои глаза наполнились слезами. Почему не ищешь меня? Почему не приходишь? Теперь он может появиться в любой момент. Однажды так уже было.
Он приехал поздно, в грозу. Квартирная хозяйка постучала в дверь моей комнаты.
— Мисс Делакор, — рявкнула она, — сейчас десять часов. А вы прекрасно знаете, что после семи не имеете права принимать гостей.
Я лежала на кровати и смотрела в потолок.
— У меня нет никаких гостей, — ответила я и открыла дверь, чтобы доказать правдивость своих слов. Меня действительно никогда никто не навещал.
— Ваш гость внизу, — сказала она. — Я запретила ему подниматься. Говорит, его зовут Артур, не помню, как дальше. — Хозяйка в кимоно и пляжных шлепанцах, шаркая, пошла прочь по коридору.
Я понеслась вниз, цепляясь за перила. Артур? Не может быть, я давно поставила на нем крест! Его последнее письмо датировано восьмым сентября, а теперь декабрь. Но если каким-то чудом это и правда он, а хозяйка его прогнала… Я распахнула входную дверь, я была готова бежать за ним прямо в махровом халате. Артур как раз собирался уходить.
— Артур! — вскричала я и кинулась обнимать его сзади. Он был в желтом болоньевом плаще с поднятым до ушей воротником; голова ужасно холодная, волосы мокрые. Мы затоптались на краешке верхней ступеньки; затем я разжала руки, и он повернулся ко мне.
— Куда ты» черт возьми, провалилась? — негодующе воскликнул он.
Пригласить его в свою комнату было нельзя: хозяйка украдкой наблюдала за нами из коридора второго этажа. Я взяла зонтик, надела резиновые сапоги, и мы ушли в ночь. Заказали растворимый кофе в забегаловке, где подавали гамбургеры с чили, и стали отматывать назад прошлое.
— Почему ты не писал? — спросила я.
— Я писал, но письма возвращались. — Оказывается, Артур посылал их на адрес моего отца, хотя тот давно жил в другом месте.
— Но ведь я послала тебе свой новый адрес, — сказала я, — как только переехала. Разве он не дошел?
— Я здесь с середины сентября, — ответил он. — Слокум обещал мне пересылать почту, но до сегодняшнего дня я ничего не получал.
Как я могла в нем сомневаться? Меня распирало от радости; хотелось побежать куда-нибудь, быстренько отпраздновать встречу и незамедлительно прыгнуть в постель.
— Как здорово, что ты приехал! — воскликнула я.
Но Артур, похоже, так не думал. Он был очень подавлен и несчастен; все в нем словно опустилось: глаза, рот, плечи.
— Что с тобой? — спросила я, и он рассказал, довольно обстоятельно.
Движение распалось. Артур обронил пару мрачных намеков, но я так толком и не поняла, почему — из-за внешних обстоятельств, чьей-то подрывной деятельности или общего упадка духа и внутренних разногласий. Как бы там ни было, все, во что он верил, ради чего работал, оказалось несостоятельно, и это повергло Артура в черную экзистенциальную тоску. Какое-то время он провел словно в оцепенении, а позже, от безысходности, согласился взять деньги у родителей — «Понимаешь теперь, как мне было плохо?» — и вернуться в университет Торонто. Сейчас он вроде бы как пишет работу о Канте.
Иными словами, пересечь океан его заставила не столько тоска по мне, сколько инерция и отсутствие цели. Но я не сильно огорчалась — раз Артур со мной и приложил так много усилий, чтобы меня разыскать. Прошел целых три квартала под проливным дождем: это ли не целеустремленность?
Остаток вечера и многие вечера после мы провели, рассуждая, этично ли со стороны Артура оставаться в Торонто и учиться на деньги, которые он считает грязными.
— Но ведь это, в конце концов, ради благой цели… — говорила я. Мне было наплевать на этику, я хотела, чтобы он оставался со мной, а в качестве альтернативы Артур предлагал ехать на север Британской Колумбии, работать на асбестовых рудниках.
— Никакой не благой, — с трагическим видом отвечал он. — Что проку от Канта? Вся эта абстрактная чушь… — Но бросить учебу ему не хватало силы воли.
Всю зиму я посвятила тому, чтобы ободрить Ар-тура. Я водила его в кино, выслушивала жалобы на университет, печатала его работы вместе со сносками.
Мы ели в «Гамбургерах Харви», ходили гулять в Королевский парк и на экскурсии по Ривердейлскому зоосаду — кроме кино, это были единственные доступные нам развлечения. Когда могли, спали вместе. Артур жил в меблированных комнатах, где на такие вещи при соблюдении приличий закрывали глаза; моя же хозяйка не терпела подобных штучек, что там ни соблюдай.
Иногда я просыпалась ночью и чувствовала, что Артур цепляется за меня так, будто наша кровать — океан, кишащий акулами, а я — большой надувной плот. Во сне он очень волновался, с кем-то спорил, скрипел зубами. А наяву бывал апатичен, неприступен или склонен к демагогии. Без политики он стал совсем не таким, как в Англии; позволял мне что-то для себя делать, но сам оставался безучастен.
Меня это не слишком тревожило. Его отстраненность была интригующей, как оперный плащ. Герою положено быть отчужденным. Но это равнодушие мнимо, уверяла я себя. Очень скоро, буквально в любую минуту, то, что скрывается в глубинах его души, вырвется наружу; Артур сделается очень страстен и признается в давних ко мне чувствах. Тогда я признаюсь в своих, и мы станем счастливы. (Позднее я пришла к выводу, что его тогдашнее равнодушие не было напускным. А кроме того, поняла: страстных откровений лучше избегать. То, что скрывается в глубине, пусть там и остается; фасады, как правило, не менее правдивы.)
Весной Артур сделал мне предложение. Мы сидели на скамейке в Королевском парке, ели гамбургеры и пили молочный коктейль.
— У меня есть неплохая идея, — вдруг сказал он. — Что, если нам пожениться?
Я промолчала, не находя ни одного аргумента против. Зато у Артура они были, и он принялся перечислять их и анализировать: у нас нет средств; мы слишком молоды и неустроенны, чтобы вступать в серьезные отношения, и не очень давно знакомы. Но у него имелись и контрдоводы. «Я много над этим думал» — так он сказал. Брак заставит нас остепениться, позволит лучше узнать друг друга. Если же ничего не получится — не беда, зато мы обретем жизненный опыт. А самое главное, жить вместе намного дешевле, чем порознь. Он переедет из своих меблирашек, и мы снимем комнату немного больше моей или даже маленькую квартирку. Я, разумеется, продолжу работать; так ему не придется много брать у родителей. Он подумывает перейти на другой факультет, заняться политологией, а это еще несколько лет учебы — вряд ли родители согласятся содержать его так долго.
Я дожевала гамбургер, задумчиво проглотила и громко дохлюпала остатки молочного коктейля. Решайся, подумала я, — теперь или никогда. Мне страстно хотелось выйти за Артура, но прежде он должен узнать обо мне всю правду, принять такой, какая я есть и какой была раньше. Придется сознаться, что я лгала ему и никогда не была в группе поддержки и что толстая тетка на фотографии — это я сама. И что вот уже несколько месяцев, как я не продаю парики, а заканчиваю «Тернистый путь любви», на гонорар от которого рассчитываю прожить как минимум полгода.
— Артур, — проговорила я, — брак — дело очень серьезное. Есть вещи, которые, я считаю, ты должен узнать обо мне заранее. — Мой голос дрожал: сейчас Артур ужаснется моей аморальности, возненавидит, бросит…
