– Более тысячи лет назад люди, жившие по берегам Луары – их называли троглодитами, – пришли сюда и вырубили – иного слова и не подберешь – «дома» в скалистой породе. Со временем эти пещеры стали больше. – Она открыла первую дверь и щелкнула несколькими выключателями на стене. Зажегся свет, и выяснилось, что пещера уходит глубоко в гору. Въезд был достаточно велик даже для трактора. Мы пошли по главной пещере, вдоль которой с обеих сторон расположились пещеры меньшего размера. Кейти сняла со стены фонарь, где он находился в гнезде аккумулятора, и осветила пещеры поменьше. В каждой находились бутылки вина, на этикетках был указан год. Чем дальше мы проходили в пещеру, тем старше становилось вино. Наконец, примерно метрах в трехстах от входа, она провела меня по ступенькам, вырубленным в скале и ведущим вниз. Там Кейти снова защелкала выключателями. Свет оказался желтым и тусклым. В самом низу она открыла кованую решетку и распахнула ее. Решетка скрипнула. Снова щелчок выключателем. Эта пещера была совсем маленькой. Низкий потолок. Мне едва хватало места, чтобы не упираться в него головой. Кейти указала фонарем на отверстие в потолке. Там вниз головой спали две летучие мыши. Она прижала палец к губам, повернула налево и подошла к железной двери. Как и в предыдущих пещерах, в этой на специальных стеллажах до самого потолка лежали бутылки с вином.
– Температура круглый год остается постоянной, пятьдесят два градуса по Фаренгейту. Идеально для вина. – Она открыла железную дверь побольше, распахнула ее, снова щелкнула выключателем, и мы вошли внутрь. – Это комната моего отца, где он хранил свои запасы. – В комнате было не меньше тысячи бутылок с вином. Кейти указала на бутылку с надписью «1977. Изабелла». – Он разлил его в тот год, когда я родилась, и отложил до моей свадьбы. – Потом на датах снова замелькали двадцатые годы. – Некоторое вино испортилось, – продолжала Кейти, пожав плечами, – какое-то нет.
Она посмотрела на меня.
– Мой отец был главным садовником. В конце концов он все-таки завоевал доверие графини после смерти ее мужа, и она доверила ему еще и виноградники. – Взгляд в сторону. Потом снова взгляд на меня. В меня. – Он был тем, кого графине нравилось называть «фиолетовый палец, эксцентричный гений виноделия». Моя мать убирала в доме, стирала белье и ушла, когда мне не было еще и года. Я ее совсем не помню. Я… – Она пробежалась пальцами по пыльным бутылкам. – Я была уродливым ребенком в очках и с падающими на лицо волосами. Папе был не по карману детский сад, поэтому я бегала в город, на рынок, в пекарню, мыла полы и старалась быть одновременно полезной и невидимой.
Кейти посмотрела по сторонам.
– К тому времени, когда умерла графиня… – она пожала плечами, – прошло уже почти десять лет, как я уехала из дома, и я успела заработать кое-какие деньги. Я была здесь вроде как в отпуске. Увидела табличку на парадных воротах о том, что замок выставлен на аукцион. Он был в ужасном состоянии, нуждался в ремонте. Графиня была вдовой, семьи у нее не было, и год из года она продавала то одну часть поместья, то другую, потому что нуждалась в деньгах. Шатофор был всего лишь тенью себя прошлого. В тот же день я пошла в банк и купила его. Когда у меня стало больше денег, я купила еще. Вернула поместье в то состояние, в котором его знал мой отец. – Она огляделась по сторонам. – Я думаю, что он был бы доволен.
Подземелье представляло собой лабиринт погребов с бо́льшим количеством вина, чем я видел за всю свою жизнь.
– Когда я купила замок, здесь уже была примерно четверть вина. И бо́льшую часть занимали вина моего отца.
– Тебе пришлось немало потрудиться.
– Это Йен работал, не я. – Веселая улыбка. – Я только подписывала чеки. – Кейти сунула руку в карман. – Кстати, о чеках… – Она протянула мне пачку евро. – Это на тот случай, если ты заблудишься.
– Спасибо.
Кейти фыркнула:
– Считай это платой за оказанные услуги.
Я рассмеялся и убрал деньги в карман.
Из погребов мы вышли ближе к вечеру. Солнце садилось. В воздухе повисла прохлада. Кейти повернулась ко мне, указывая на замок:
– Как ты думаешь, ты сумеешь найти дорогу назад?
Я кивнул, она отвернулась, кажется, хотела что-то сказать, но не сказала. Потом бросила через плечо:
– Мне нужно кое-что сделать. Сможешь несколько часов занять себя сам?
– Конечно.
– Я ненадолго. Ты не будешь против, если я приготовлю для тебя ужин? Скажем, в восемь часов?
– Я могу помочь?
Еще одна веселая улыбка.
– Нет, но ты сможешь наблюдать. – Кейти сделала широкий жест рукой. – Это Франция. Еда – это впечатления.
Она уже было ушла, но вернулась.
– Если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе откупорить бутылочку вина. И если ты не станешь свысока относиться к моей стряпне, я действительно разрешу тебе зайти в кухню. Поверь, это серьезно.
Я махнул рукой, посмотрел, как Кейти дошла до гаража и села в серебристый «мини-купер» с затемненными стеклами. Она остановилась рядом со мной и опустила стекло.
– Если пойдешь в город, то тебе необходимо запомнить очень важное выражение: «с’иль ву пле»[17].
Кейти вернула на место солнечные очки, включила первую передачу, отпустила ручку и выехала на подъездную дорожку, которая, петляя среди деревьев, вела к главным воротам. Я слышал, как взвыл мотор ее автомобиля, когда она включила третью скорость, прежде чем скрыться за холмом.
Я развернулся и посмотрел на замок, возвышавшийся надо мной на вершине холма. Здание напоминало огромную скорлупу, в которой никто не жил, где по коридорам бродят воспоминания. У меня появилось тянущее ощущение в животе. Это не была боль в прямом смысле слова. Но я не знал, как еще это назвать. Мне захотелось позвонить Стеди и спросить его, во что он меня втянул, но я хорошо понимал, что он-то как раз отлично знал. Именно поэтому и послал меня. И не могло быть никакой ошибки: Кейти или Изабелла могла думать, что это она приглашает меня, или приказывает мне, или делает что-то еще, но мы с ней были всего лишь марионетками.
Если я и думал, что я человек сложный, то ошибался. Я жил одной ложью. Кейти жила несколькими. Одновременно. Вероятно, она была гением, учитывая тот факт, что она ни разу не сбилась. Понятно, как она сумела получить три премии «Оскар». Если бы они знали, какова она на самом деле, они бы дали ей «Оскара» за каждого персонажа: грудастую блондинку Дейзи, длинноногую азиатскую модель Эшли, горящую на работе деловую женщину Изабеллу, измученную артритом пожилую любительницу садоводства Грету. Невозможно предсказать, кто будет ждать меня на кухне этим вечером. И если желание анонимности объясняло появление некоторых масок, то оно не оправдывало их всех. Одного или двух персонажей вполне хватило бы. Возможно, корни всех этих превращений в чем-то другом. Кое-что в количестве ее личин тревожило меня: как будто Кейти отчаянно старалась не быть кем-то конкретным.
