Костя вернулся в столовую умытый, с приглаженными щеткой мокрыми волосами. Шрам на щеке и глаз припудрены. Костя переоделся в пижаму расшитую венгерскими шнурами, обулся в туфли-шлепанцы.
Он молча сел за стол и принялся за еду. Мать, успокоенная его домашним видом, опять спросила:
— Какие мальчишки тебя били, мой мальчик?
— Да они не били, а только хотели отнять оружие. Наши мальчишки — Еванька с Андрюшкой. Дворников и кучеров…
— Что? Что?.. Федор Иванович, слышишь? Ты должен велеть кучеру и дворнику, чтобы они наказали своих сыновей.
— Хорошо, матушка, хорошо! Можно это отложить хоть до завтра?
— До завтра? Можно.
— Ну, а теперь давай поговорим серьезно. Винтовку и патроны я у тебя отбираю.
Костя взглянул на мать, прося поддержки. Анна Петровна сказала едко:
— Твой отец хотел сам драться на улицах, да не достал ружья.
Федор Иванович махнул рукой, задел стакан с вином и пролил на скатерть.
Рассердясь на свою неловкость, он встал и вышел из столовой.
Часы глухо и мягко пробили три. Где-то отозвались в другой комнате другие жидким серебристым звоном.
Мать и сын притихли.
— Поздно. Ты завтра спи дольше. Тебе надо отдохнуть…
Анна Петровна прижала к груди голову сына и баюкала его, укачивая. Вдруг она вздрогнула и застыла…
Над сводом столовой ей послышались шаги.
— У нас кто-то на чердаке…
— Крысы, мама…
Анна Петровна, боясь дышать, потянулась к звонку.
Вошла Лизавета Ивановна и, ни на кого не глядя, принялась убирать со стола.
— Лизавета Ивановна, у нас чердак заперт? — спросила Анна Петровна.
— Конечно, — тихо ответила горничная.
— Ключ где?
— Ключ у Ферапонта, — так же тихо и ровно ответила горничная, продолжая работу.
— Никто не ходил на чердак?
— Никто. Мы не сушим на чердаке.
— Там кто-то есть… Вот послушай… Да перестань же стучать посудой!
Лизавета Ивановна притихла. Что-то стукнуло сверху.
Анна Петровна вздрогнула:
— Кто же это?
— Это домовой, — ровно и тихо ответила горничная, собирая серебро со стола.
— Что за вздор! — Анна Петровна рассмеялась.
— Нет, не вздор! Он уходит из дому… Он собирает пожитки. Укладывается…
— Фу! — отдулась Анна Петровна. — Позовите дворника, кучера и Михайла Семеныча — пусть осмотрят чердак сейчас же.
— Все спят. А дворник дежурит.
— Мама, чтобы тебя успокоить, я пойду сейчас на чердак, и один, — предложил Костя.
— Ночью на чердак не ходят! — заявила Лизавета Ивановна.
— Нет-нет, я не пущу тебя! Конечно, все это вздор! Пойдем, милый, спать…
И, обняв сына, Анна Петровна увела его из столовой.
Утро встало над Москвой серое, холодное. Легкий ветерок подметал улицы, кидая в лицо прохожих противную холодную пыль. Над городом нависло густое облако колокольного звона. Разбитыми клячами тащились по улицам обшарпанные трамваи, увитые по бокам роями серых солдат, и непременно с мальчишкой на «колбасе» последнего вагона. У хлебных и овощных лавок стояли бранчливые очереди.
— Кто за вами? Я последний! — произнес обычную формулу Андрюшка Кучеров, становясь в очередь.
— Становись, — не оборачиваясь к Андрюшке, сказал солдат с белыми мучными пятнами на спине и аккуратно свернутым мешком под мышкой.
— А ты читал, чего на стенах наклеено? Листочки Военно-революционного комитета. В Петербурге началось. Керенского прогнали, — сказал Андрюшка.
— Полно врать-то! — оглянулась женщина впереди мешочника.
— Ты за хлебом?
— За хлебом.
— Что это у тебя карточек так много? — спросил солдат.
— Я за весь дом. Да еще у нас раненые в лазарете… У меня пропуск на двоих.
— А у тебя тоже много. Ты что, тоже из лазарета?
— Вроде этого.
— К нам теперь и от нас без пропуска ни туда, ни сюда. Юнкера, наверное, теперь до Манежа распространились.
— А документы, — осторожно спросил солдат, — спрашивают?
— Обязательно.
— Батюшки светы! А я из дому ушла рано! — всполошилась баба. — Ни юнкеров, ни пропусков не было. И документов нет — одни карточки. Уважаемый, — обратилась она к солдату, — будь любезный, запомни меня. Я за пропуском побегу. Запомни синие мои глаза…
— Верно, красавица, глаза синие! — подтвердил солдат.
— Не пустят, — заметил Андрюшка.
— Все одно побегу… Граждане, запомните мои синие глаза. У меня трое малых ребят дома.
Она покинула очередь и хотела бежать, но в эту минуту на Волхонку от Моховой влетел грузовик. В кузове тесной кучей стояли, качаясь и толкаясь, юнкера и стреляли назад вдоль улицы из винтовок с примкнутыми штыками.
…из-за угла вылетел второй. В нем густо стоял народ в картузах, с винтовками без штыков.
Очередь прижалась к окнам магазина. Вслед за грузовиком из-за угла вывернулся второй. В нем густо стоял народ в картузах, с винтовками без штыков, направленными вперед; не стреляя, грузовик гнался за юнкерами. Женщина с синими глазами кинулась поперек улицы, хотела прошмыгнуть между грузовиками. Юнкерские пули защелкали по мостовой. Женщина вскрикнула и упала ничком.
Второй грузовик круто повернул, едва не вылетев на панель, чтобы не задавить женщину. Грохнули и с этого грузовика выстрелы, и он помчался дальше, нагоняя юнкеров.
Очередь разбежалась. Из всего народу осталось только двое: солдат и Андрюшка.
— Теперь я первый, — сказал солдат, — а ты последний.
Улица в обе стороны несколько минут была совсем пуста. Гремели запоры железных ворот. Из окон запертой продовольственной лавки смотрели на улицу испуганные продавцы.
Солдат подошел к женщине, посмотрел: взяв под мышки, подвинул ее к краю тротуара и повернул навзничь.
— Готова! — сказал солдат. — Ловко ударили гады! Ладно! Запомню я, милая, твои синие глаза!
Женщина лежала мертвая, строго улыбаясь, и, широко раскрыв синие глаза, смотрела в серое небо.
К лавке подъехал полок на дутых шинах. Из-под брезента смотрели буханки. Вкусно запахло свежим черным хлебом… Лавка открылась… Продавцы начали выгружать хлеб и вносить в лавку, поглядывая на убитую. Извозчик слез с козел, снял шапку и спросил солдата:
— Чего это?
— Юнкера балуются!
— Так…
Солдат отвел Андрюшку в сторону и сказал, бегая белесыми глазами по сторонам:
— Вот что, хлопчик: пропуск у тебя на двоих?
Андрюшка прищурился:
— Видать, товарищ, документов нет? Давай сюда карточки!
Солдат отдал карточки Андрюшке.
Хлеб разгрузили. Извозчик сказал:
— Положите, товарищи, женщину на полок. Чего ей тут валяться! Свезу куда надо.
— И то!
Тело подняли, положили на полок и прикрыли брезентом. Извозчик погнал рысью лошадь с места.
Из двери лавки выглянул заведующий.
— Невелика нынче очередь у нас, — сказал он, обращаясь к солдату и Андрюшке. — Пожалуйте, граждане!..
Солдат и Андрюшка вошли в лавку. Барышня, отстригая купоны, удивилась:
— Что это у тебя, Андрюшка, столько новых карточек?
— А у нас в лазарете народу прибыло, — кивнул Андрюшка в сторону солдата.
Тот отдал честь и распустил свой большой мешок.
Пока они получали хлеб и укладывали его, в магазин набралось один по одному порядочно народу.
Волхонка была пуста. Трамваи не ходили. Женщины и мальчишки с котомками перебегали от одной лавки к другой. Далеко били одинокие выстрелы. Где-то близко застучал пулемет…
— Куда нести-то? — спросил солдат.
— Прямо переулком, за угол, — ответил Андрюшка. — Мы из судаковской усадьбы.
На углу, под каменной стеной судаковского сада, похаживал, ежась от октябрьского холодка, юнкер.
— Пропуск! Куда столько хлеба несете?
— У нас лазарет, товарищ, — ответил солдат. — Пропуск на двоих…
— Проходите.
— А покурить есть?
— Проходи! — грозно крикнул юнкер.
Солдат завернул за угол и крикнул:
— А золотых погонов тебе не носить!
Юнкер рассердился и выскочил за угол, вслед за солдатом. В тот же миг на другом углу, по гребню орловских конюшен, прочертило огнем, и, словно кто коленкор разорвал, раздался залп. Пули исщербили штукатурку ограды и шмелями гудели, улетая. Юнкер юркнул под защиту каменной стены. Солдат с Андрюшкой побежали к воротам судаковского дома…
У калитки дежурил Еванька. Он живо отодвинул засов и впустил солдата и Андрюшку во двор.
— Здорово! — сказал, опустив мешок на землю, солдат и вытер со лба пот рукавом.
К ним подошел Варкин. Он и солдат остро взглянули друг другу в глаза. Варкин начал быстро задавать солдату вопрос за вопросом, сам сейчас же отвечая:
— Какого полка? — «Сто восемьдесят восьмого запасного». — В командировке? — «Точно так». — Документы? — «Украли». — На какой мы сейчас стоим платформе, товарищ? — спрашивал Варкин.
