— Понимаю. — Винни окинула взглядом огромный зал — сияние ламп, малиновый бархат, ярусы позолоченных лепных балконов — и снова взглянула на Чака и его кожаный галстук-ленточку. Ей показалось, будто столкнулись два мира. — И вы, значит, встали на путь истинный?
— Можно и так сказать. — Чак неловко хохотнул. — Короче, вернулся я из армии, но дома надолго не задержался. У меня были льготы для поступления в университет, экзамены в инженерный колледж я сдал хорошо, ну и подумал — черт возьми, почему бы и нет?
— Почему бы и нет? — повторила Винни, думая о том, какими неисповедимыми путями этот несчастный безработный, бывший преступник из оклахомской глуши очутился рядом с ней в «Ковент-Гардене», и о том, как ей повезло родиться в образованной, любящей, непьющей и состоятельной семье.
После вечера в опере Чак мало-помалу перестал казаться таким жалким. Ему было скучно и грустно, а потому он готов был идти куда угодно, есть что угодно и смотреть какие угодно достопримечательности. Кое-что ему нравилось, кое на что просто любопытно было взглянуть. К примеру, после «Фиделио» он сказал: «Здесь все, конечно, не так, как в жизни, но если б можно было, когда дела плохи, постоять и покричать, то всем пошло бы на пользу. Мой дед так и делал. Бывало, если его разозлить не на шутку — бросит все дела и ну крыть всех без разбору. Минут десять-пятнадцать бранится, пока не задохнется».
Винни слегка смущало, что Чак каждый раз платил за их развлечения, да еще и благодарил ее. С самого начала он по ошибке решил, что Винни добрая и отзывчивая. Это заблуждение родилось, когда они летели в Лондон (хотя на самом деле Винни всего лишь пыталась избежать разговора с ним), и укоренилось, когда Винни дала пару нехитрых советов насчет родословной. «Вам только кажется, что я добрая», — хочет иногда сказать Винни, но сдерживается.
Пусть Чак в ней ошибся, но Винни со временем поняла, что он не так уж глуп, просто недостаточно образован, а в ее понимании — вовсе невежествен. Зато хотя бы готов учиться. Чак почти ничего не читал, и Винни решила начать с азов, с детской классики — Стивенсона, Грэма, Барри, Толкиена, Уайта. Стала покупать ему книги, чтобы у него были приличные издания, а заодно в благодарность Чаку за ужин и за билеты в театр, которые он исправно покупал.
Появляясь с Чаком на самых интересных спектаклях, фильмах, концертах и выставках, Винни, конечно, рисковала наткнуться на кого-нибудь из лондонских знакомых. И в самом деле, уже во время третьего их выхода в свет — в Национальный театр — они встретили Розмари Рэдли. Винни с тяжелым сердцем представила ей Чака и увела его, как только позволили приличия. Как и следовало ожидать, Чак сказал потом: «Ни дать ни взять настоящая леди. Хоть одну аристократку встретил в Англии! Надо же, еще и красотка».
Винни была крайне удивлена, когда через несколько дней, на праздничном обеде, Розмари без тени насмешки посетовала, что Винни так быстро увела своего «забавного друга-ковбоя», и попросила во что бы то ни стало на следующей неделе привести его к ней. Винни обещала постараться, но для себя поначалу решила, что лучше не надо. Чак ей, конечно, никакой не друг и значит для нее не так уж много, но к чему брать его на вечеринку в Челси и делать из него посмешище? С другой стороны, Чак, скорее всего, не догадается, что Розмари и ее друзья над ним смеются, и если уж показывать ему Лондон, то пусть увидит не одни достопримечательности с открыток.
Итак, Винни снова нарушила свое правило держать подальше друг от друга своих английских и американских знакомых и взяла Чака с собой на вечеринку к Розмари, надеясь, что в большой пестрой компании он будет не слишком заметен. Как ни странно, его западный костюм и выговор имели небывалый успех. И хотя Чак объяснил, что на ранчо работал только в далеком детстве, англичане обступили его и забросали вопросами в невидимых кавычках о том, как заарканивают и клеймят скот и много ли в прериях краснокожих. «Что за прелесть ваш мистер Мампсон, — сказала Винни актриса Дафна Вэйн. — Американец до мозга костей, правда?» А Пози Биллингс нашла Чака «ужасно забавным» и стала настойчиво звать его и Винни к себе в Оксфордшир. Винни поняла, что здесь, в Англии, Чак не обычный американец, каких тысячи, а своеобразная, даже диковинная личность. Точно так же воспринимали бы в Америке, допустим, шотландского инженера-сантехника в юбке.
Однако в Лондоне Чак развлекался недолго. Через десять дней после вечеринки у Розмари он решил вернуться в Уилтшир, и главной причиной стали слова Эдвина Фрэнсиса. Вместо того чтобы сочувствовать Чаку из-за Старого Мампсона, Эдвин поздравил его: «Превосходно! Похоже, настоящий персонаж из книги Гарди. Вы счастливчик — мои предки по большей части такие скучные, что слов нет. Сплошь адвокаты да священники. Разузнайте о нем побольше во что бы то ни стало».
— Вот что я думаю, — поделился позже Чак своими мыслями с Винни. — Сдается мне, мистер Фрэнсис дело говорит. Надо разузнать о старике побольше. Кто бы он ни был, а он мне как-никак родня.
И Чак уехал, оставив у Винни почти все вещи. Винни дала ему с собой книгу и собрала в дорогу еду — а что тут такого? За последние пару недель он столько раз ее угощал, а в поездах здесь кормят отвратительно. К тому же они теперь друзья, — по крайней мере, так думает Чак. Многие знакомые Винни, как ни оскорбительно, считают их еще и любовниками, вопреки — а может быть, благодаря — ее совершенно искренним уверениям, что это не так.
За все годы, что Винни приезжала в Англию, она еще ни разу не была близка с англичанином. Разумеется, до сих пор она приезжала ненадолго, самое большее на несколько недель. На этот раз она в душе надеялась на любовное приключение и, как и в прошлых поездках, представляла в мечтах английских интеллектуалов, а не американских. Не то чтобы она рассчитывала на роман с каким-нибудь знаменитым университетским преподавателем, критиком, фольклористом или писателем, но уж конечно, не за тем ехала в Лондон, чтобы развлекаться с американцем-южанином, который отбился от тургруппы, с безработным инженером-сантехником в полиэтиленовом плаще и ковбойских сапогах, не имевшим никакого понятия о Гарольде Пинтере, Генри Перселле и Уильяме Блейке, пока в пятьдесят семь лет не услышал о них от нее же самой. От несправедливых подозрений в подобной связи Винни делается неловко в обществе; страдает, как ни странно, и ее самолюбие. Если бы Чак стал ее домогаться, она бы его, понятно, отвергла… только почему он до сих пор так и не попытался? То ли предчувствует отказ (хотя вряд ли — проницательностью он не блещет), то ли Винни нравится ему как человек, но не привлекает его как женщина.
