Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 120
— Герр Шефер, — окликнул его директор, — вы знакомы с работой этого… Чемберлена?
— Настолько, насколько стоит быть знакомым с любым псевдоисториком. Он — популяризатор Артура Гобино, французского расиста, чьи писания об изначальном превосходстве арийских рас повлияли на Вагнера. Оба, и Гобино, и Чемберлен, выдвигают экстравагантные утверждения о ведущей роли арийцев в великих цивилизациях, древнегреческой и римской…
— Они были великими! — внезапно перебивает Альфред. — Пока не смешались с неполноценными расами — с мерзкими евреями, с неграми, с азиатами. И тогда наступал закат каждой из этих цивилизаций.
И директор, и герр Шефер ошеломлены тем, что студент осмелился прервать их разговор. Директор с упреком глядит на герра Шефера, будто это он провинился.
Герр Шефер переводит стрелки на своего ученика:
— Вот бы он проявлял столько горячности в классе! — и поворачивается к Альфреду: — Сколько раз я говорил это вам, Розенберг? Вас, кажется, совсем не интересует ваше образование. Ведь сколько я пытался побудить вас к участию в наших чтениях! А сегодня — пожалуйста, так и пышете жаром из-за какой-то книжки! Как прикажете это понимать?
— Возможно, я просто никогда прежде не читал таких книг — книг, которые говорят правду о благородстве нашей расы, о том, что ученые ошибочно смотрели на историю как на прогресс человечества. А истина в том, что именно наша раса создала цивилизацию во всех великих империях! Не только в Греции и Риме, но также в Египте, Персии и даже в Индии. Каждая из этих империй рушилась только тогда, когда нашу расу загрязняли соседние неполноценные расы.
Альфред переводит взгляд на директора и говорит со всей возможной почтительностью:
— Если позволите, господин директор, это был ответ на ваш первый вопрос. Вот поэтому меня не беспокоят уязвленные чувства пары-тройки студентов-евреев — или славян, которые тоже неполноценны, но не так организованны, как евреи.
Директор Эпштейн и герр Шефер снова обмениваются взглядами, теперь уже по-настоящему встревоженные серьезностью возникшей проблемы. Перед ними больше не озорной мальчишка, не запальчивый подросток.
Директор говорит:
— Розенберг, пожалуйста, подождите снаружи. Нам нужно посовещаться наедине.
ГЛАВА 3. АМСТЕРДАМ, 1656 г
Йоденбреестраат[13] в сумерках перед шаббатом была запружена евреями. У каждого в руках был молитвенник и маленький бархатный мешочек с молитвенной накидкой. Все амстердамские сефарды[14] направлялись к синагоге — все, кроме одного. Заперев дверь своей лавки, Бенто постоял на пороге, долгим взглядом окинул поток собратьев-евреев, сделал глубокий вдох и нырнул в толпу, направляясь в противоположную сторону. Он избегал встречных взглядов и шептал сам себе утешения, чтобы унять уколы совести: «Никто ничего не замечает, всем все равно. Имеет значение чистая совесть, а не репутация. Я делал это уже много раз». Но мчащееся вскачь сердце было неуязвимо для жалкой шпажки логики. Тогда он попытался отгородиться от внешнего мира, погрузиться внутрь и отвлечь себя наблюдением за этой любопытной дуэлью между логикой и эмоциями — дуэлью, в которой логика всегда терпела поражение.
Когда толпа поредела, он зашагал свободнее и свернул налево, на улочку, бегущую вдоль канала Конигсграхтвест[15] по направлению к дому и учебному заведению
Франциска ван ден Эндена, экстраординарного профессора[16] латыни и классической литературы.
Хотя встреча с Якобом и Франку была событием примечательным, несколькими месяцами ранее в лавке Спинозы состоялась еще более памятная встреча — когда в нее впервые зашел Франциск ван ден Энден. По дороге Бенто развлекал себя, вспоминая ту встречу. Детали ее запечатлелись в его памяти с абсолютной ясностью.
На улице почти стемнело. Канун шаббата. Упитанный, строго одетый мужчина средних лет с повадкой, выдающей в нем человека светского, входит в его лавку и принимается осматривать товары. Бенто слишком поглощен очередной записью в своем дневнике, чтобы обратить внимание на посетителя. Наконец ван ден Энден вежливо покашливает, чтобы обозначить свое присутствие, а потом решительно, но добродушно, говорит:
— Молодой человек, вы ведь не слишком заняты, чтобы позаботиться о покупателе, не так ли?
Роняя на полуслове перо, Бенто вскакивает с места.
— Слишком занят? Едва ли, менеер[17]. Вы — первый посетитель за весь день. Прошу, простите мою невнимательность. Чем могу служить?
— Мне бы хотелось литр вина и, пожалуй, килограмм вон того сушеного изюма из нижней корзины — но это смотря сколько он стоит.
Пока Бенто кладет на одну чашу весов свинцовую гирьку, а на другую насыпает истертым деревянным совком изюм, уравновешивая чаши, Ван ден Энден добавляет:
— Но я оторвал вас от письма. Какое это приятное и необычное — нет, более чем необычное: единственное в своем роде — событие: зайти в лавку и наткнуться на молодого служащего, который столь поглощен своим ученым занятием, что даже не замечает присутствия покупателей! Будучи учителем, я обыкновенно сталкиваюсь с противоположным опытом. Мои студенты, когда я застаю их врасплох, не пишут и не размышляют, хотя им-то как раз следовало бы это делать.
— Торговля идет скверно, — поясняет Бенто. — Вот я и сижу здесь час за часом, и мне нечем заняться, кроме как думать и писать.
Посетитель указывает на дневник Спинозы, по- прежнему открытый на той странице, где осталось неоконченное предложение.
— Позвольте, я попробую угадать, что вы пишете. Дела идут скверно… несомненно, вас беспокоит судьба ваших товаров… Вы заносите в свой журнал расходы и доходы, подбиваете баланс и перечисляете возможные решения проблем. Верно?
Бенто, побагровев, торопливо переворачивает дневник вверх обложкой.
— Не стоит прятаться от меня, юноша. Я понаторел в мастерстве сыщика и умею хранить секреты. И меня тоже порой посещают запретные мысли. Более того, по профессии я — учитель риторики и, вне всякого сомнения, мог бы усовершенствовать ваши навыки в письме.
Спиноза протягивает ему дневник и спрашивает с оттенком иронии:
— Насколько хорош ваш португальский, менеер?
— Португальский! Вот тут-то вы меня и поймали, юноша. Голландский — да. Французский, английский, немецкий — да. Да — латынь и греческий. Я даже немного знаком с испанским и поверхностно — с ивритом и арамейским. Но португальский — это не про меня. Вы превосходно говорите по-голландски. Почему бы вам не писать на нем? Вы же наверняка местный уроженец?
Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 120
