Татьяна Булатова - Мама мыла раму

Катька, не отрываясь, молча смотрела на мать.

– Из-за него?

Девочка прищурилась.

– Да не приедет он! – застонала Антонина. – Не приедет. Не жди!

– Ка-а-к? – выдавила из себя Катька.

– А вот так! Не будет он в Связь поступать. В погранучилище решили, чтоб в Москве, от дома недалеко, и эта… – Самохвалова прищурилась и продолжила с удивительной жестокостью: – И эта его дура чтоб рядом. Дочка профессорская. А ты ждешь! Себя вот испоганила. И ради кого? Засранца этого. Приеду, не приеду… И Лиза главное! Ты ж скажи, скажи по-человечески: не приедем, Тоня. А то до последнего дня дотянули – и пожалуйста. Моя хата с краю – ничего не знаю… Не плачь! Не плачь, я кому сказала! Из-за них еще плакать. Я вот понимаю Петя, здесь плачь на здоровье. Я помру – хоть вся обревись. А из-за этого твоего Андрея?! Из-за дерьма этого?

Чем сильнее бушевала Антонина, тем больше обмякала ее дочь, периодически всхлипывая и вытирая нос ладонью, пока не привалилась к материнскому плечу и не затихла. Женщина, почувствовав непривычную тяжесть, скосила глаза и обняла девочку, бережно поглаживая ее по руке.

– Не плачь, дурочка. Волосы отрастут. Ты вырастешь. Школу закончишь. В институт пойдешь. И я рядом. И никто нам не нужен: ни Андрей твой, никто… Мама – она одна. И на всю жизнь. Хоть сто раз замуж выходи, а дороже мамы нет никого. А если из-за всякого слезы лить, так никаких слез не хватит… Мало ли! Туда – сюда… Проживем, мало не покажется… Жизнь, она, Катя, долгая. Вот живи и радуйся…

– Ра-а-а-адуйся… – прогундосила Катька в нос и уткнулась Антонине в подмышку.

– Радуйся! – приказала Самохвалова и сжала дочь изо всей силы. – Тебя жизнь бить будет, а ты радуйся. Радуйся и знай: мама тебя не бросит. Муж бросит, брат бросит, а мама – нет. То-то и оно. Вот так и знай.

Свое тринадцатилетие Катька встретила на первой неделе сентября, так и не успев преодолеть боль от своей первой несчастной любви, несостоявшейся и безответной. За столом сидели все те же плюс рыжая Батырева, которая крутилась на стуле, всеми силами пытаясь развеселить печальную подругу. На столе дымились снятые с пара бузы, тетя Ева раскладывала по тарелкам салаты, а Антонина Ивановна, как истинная виновница торжества, готовилась произнести главный тост.

Оглядев собравшихся за столом, Самохвалова торжественно подняла фужер и произнесла сакраментальное:

– Ну что, девчонки? За любовь?

Батырева захихикала, пнула Катьку под столом ногой и потянулась от удовольствия.

– Ну ты и наглая, Женька! – не удержалась Самохвалова. – Куда твоя мать смотрит?!

– Ма-а-ама! – вступилась за подругу Катька.

– Молчу-молчу, – пошла на попятную Антонина, косясь на Еву Соломоновну.

– Продолжай, Тоня, – величественно произнесла Главная Подруга Семьи, и глаза ее увлажнились.

– За счастливую любовь! – завершила свой тост Антонина Ивановна и всхлипнула: – Доченька моя…