Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 90
— Молодцы!.. — в неистовом восторге заорал кто-то позади меня. — Так держать!..
Зрители начали скандировать, отбивая такт ладонями:
— Мо-лод-цы!.. Мо-лод-цы!..
И эти молодцы — без всякой команды! — выбросили руки в столь знакомом нам «хайле». И дружно рявкнули:
— Служим России!
Зрители взревели уж совсем исступленно, но все перекрыл мегафонный голос:
— Митинг, посвященный защите простых людей России от посягательств преступных элементов и беспомощной власти, объявляю открытым!
Все у них было продумано и расписано. Едва заглох мегафон, как Звонарев, сделав два шага из строя, не очень ловко развернулся и пошел к центру построения, старательно печатая шаг.
А пока он его печатал, мне вдруг подумалось, что многие наши беды от того, что мы любим смотреть, как печатают шаг. Куда печатают, зачем печатают — это нас не интересует, потому что мы исстари рабы формы, а не содержания, буквы, а не смысла. Мы — наивные догматики, что и позволило большевикам без всякой логики задурить нам головы слепой верой во всеобщее счастье, названное светлым царством социализма, хотя социализм просто не может быть формой правления. А вот царство — может. С любым приложением, будь то монархизм, ленинизм или социализм. Столь свойственный нам стихийный догматизм выражается в наших душах сладким томлением перед формой как таковой.
— Дорогие глухоманцы, дорогие братья и сестры, дорогие отцы и матери наши! — начал Звонарев, дойдя до середины строя. — Мы ощущаем ответственность перед вами, как сыновья и дочери с болью и трепетом ощущают его перед родителями…
Он говорил в микрофон, и голос, которому он придал максимум проникновенности, разносился по всей площади. Говорил без всякой бумажки, хотя до этого — слава богу, я наслышался его предостаточно! — никогда без бумажек не выступал. И опять мелькнула у меня мысль, что дирижер этого очень слаженно играющего оркестра отлично учел все промахи прежней власти в ее общении с народом, и если прежний Звонков рапортовал районной партверхушке, то современный Звонарев сердечно говорил сейчас со своими земляками-глухоманцами.
Да, дирижер поработал первоклассно…
— Бандитское нападение, совершенное вчера при полном бездействии властей, ударило вас, дорогие наши земляки, по самому больному месту. Мы разделяем ваше горе. Оно лишило вас денег, заработанных тяжким трудом, оно лишило нас всех доступных по ценам продуктов, заставляя покупать американскую дрянь, сброшенную великой России с барской руки разжиревших богатеев…
Бывшего второго секретаря уже понесло по проторенной тропинке. Он забыл установку, с которой его выпустили лицом к лицу с горожанами, стал бормотать привычное о «происках империалистов», и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы вдруг из репродукторов не грянула знаменитая александровская песня «Вставай, страна огромная…». Правда, без текста, одна музыка, но она напрочь за-глушила запутавшегося оратора и дала ему время опомниться.
Мелодию включили из радиоузла администрации. Причем включили по чьей-то команде и столь своевременно, что мне стало ясно, где в этот момент находился дирижер. Он явно слушал Звонарева, а это значит, что стоял он где-то среди высыпавшей на встречу с народом и чернорубашечниками районной администрации, хотя, конечно же, не в первом ряду.
Так мне показалось. И я даже обрадовался собственной прозорливости и малость возгордился.
Песня без слов звучала недолго — куплет с припевом, а потом оборвалась, поскольку радист явно получил отмашку. За это время бывший второй при первом Спартаке сообразил, что дал маху, заговорив с глухоманцами мертвым языком мертвой советской власти. И заново воспрял духом.
— Лучшие ваши сыновья и дочери — в наших рядах. И я счастлив сообщить вам, что мы все дружно поддержали их инициативу: взять под охрану все рынки и торговые точки нашей родной Глухомани! Смерть чеченским бандитам!..
Последний лозунг как-то не очень вязался со всем предыдущим выступлением, но его вряд ли расслышали те, кто стоял за моей спиной. При известии, что эти крепкие парни в красивой форме берут под охрану рынок, глухоманцы взревели от счастья и восторга. Наконец-то с ними заговорили на их языке, наконец-то вспомнили об их бедах, страхах и отчаянии, наконец-то в гонке за великими свершениями не позабыли о них самих.
А я стал выдираться из восторженной толпы. Я хотел перехватить врача сразу после обхода, но это была формальная причина. А реальная заключалась в параллели меж этим глухоманским восторгом и восторгом пятидесятилетней давности, расстелившим Гитлеру ковровую дорожку к власти.
Киму было плохо. Точнее, Киму стало плохо после кратковременной стабилизации, потому что он от кого-то узнал о марше неофашистов. И было ему сейчас так скверно, что я на всякий случай переговорил не только с его палатным доктором и главврачом больницы, но и еще с несколькими врачами с глазу на глаз. Чтобы сравнить, где не знают, а где просто темнят. И общий вывод был таким:
— Москва. Только там еще смогут вытащить, если перевезете очень срочно и очень аккуратно.
Если перевезете… Это ведь тоже примета нового времени. Не «если мы перевезем», а если вы перевезете. Вы, лично. Кому больно, тот и обеспечивает условия спасения своих близких после погрома не только на рынке…
Я позвонил в Москву из кабинета главного врача, чтобы не тревожить Танечку, и узнал главное. Да, все достижимо, господа. Перевезем санитарным самолетом под наблюдением лучших кардиологов, с уколами, лекарствами и капельницами. Да, положим в лучшую клинику и в отдельную палату с постоянно прикрепленной сестрой. Да, гарантируем все средства современной медицины. Только на все, все решительно нужны деньги. Деньги, а не бумажки. То есть у.е. И для нас с Танечкой очень большие у.е., которых у нас, естественно, не было. Да и быть не могло, поскольку на черный день откладывает тот, кто черных дней ожидает, а мы ожидали только дней солнечных.
Но об этом я никому не сказал. Я рассказал, что Ким пока в реанимации и что состояние его соответствует месту нахождения. А Танечка была очень обеспокоена не только Альбертом, но и его семьей, все надежды которой рухнули в одночасье. Однако мне удалось ее отвлечь, Танечка переключилась на иные темы и вдруг вспомнила:
— Ты как-то спрашивал, не знаю ли я какого-то Хромова? Еще сказал, что фамилия у него скрипит, как новые сапоги. Так я вспомнила, где могла слышать эту скрипучую фамилию. Порылась в старых записях на работе и нашла записку Херсона Петровича.
Танечка покопалась в сумочке и протянула мне листочек. На нем рукой моего прежнего заместителя было написано:
Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 90
