Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 69
— Мама, ты серьезно говоришь? — недоверчиво смотрит на меня Саша.
— Абсолютно серьезно. Для шуток нет повода. Человек две третьи жизни проводит в забытье. Такого врагу не пожелаешь, тем паче близким врага.
— Мама, мне кажется, что в последнее время ты очень изменилась.
Моя дочь все-таки большая умница, даже влюбленность не отшибла у нее мозги напрочь.
— А почему я не должна измениться, если поменялись обстоятельства жизни? Чья бы корова мычала. Ты на себя посмотри! И вообще — способность реагировать на новые раздражители говорит о лабильности, отсутствии косности. Я у тебя еще не закостенелая, а вполне мягкая.
— Ты у меня классная и крутая!
— Классными бывают доска и руководительница, крутыми — яйца, берега и овраги. Садись за мой компьютер и читай про сонную болезнь. И умоляю тебя! Не вздумай говорить Андрею, что это я поставила ему диагноз! Ты ведь не хочешь, чтобы у нас в доме была обстановка в лучших традициях анекдотов про зятя и тещу.
Сашка ничего читать не стала. В болезнь Андрея она не поверила. Дочь совершенно справедливо считала, что Андрей дрыхнет день и ночь, потому что ему «в лом» (их выраженьице) напрягаться и что-то делать. Александра решила, что я, мама, как свойственно антиквариату, делаю из мухи слона и дую на воду. Антиквариатом однажды назвал своих родителей Леша Малинин, сын Вари. Я согласна на антиквариат, на артефакт и на любой другой пыльный музейный экспонат. Хоть горшком назовите. Но я добилась своего: заронила у дочери неприязнь к «сонной болезни» Андрея. Столько времени подушку мнет, что моя добрая мама даже закладки сайтов в Интернете делает!
Ядовитых стрел, повторюсь, я отправила сотни. Превратилась в плохого хорошего человека, который злорадно улыбается, слыша, как дети ссорятся. Один раз не утерпела и подслушивала под их дверью.
— Попроси денег у мамы! — говорил Андрей.
— Сколько можно просить у моей мамы? — отказывалась Саша.
— Но мы не можем прийти в клуб без копья.
— Значит, мы не пойдем в клуб! — чеканит Саша.
— Мне опротивело сидеть дома!
— И кто в этом виноват? Правда, что ты задолжал Олегу, Стасику, Вовке, Димке?
— Откуда ты знаешь?
— Ленка сказала.
— У Ленки язык как помело.
— Это правда или неправда? — настаивала Саша.
— Допустим.
— Андрей! — со стоном восклицает моя дочь. — Зачем ты берешь в долг, если не можешь отдать?
— Затем, что хотел сделать тебе приятное, подарить цветы, смешные игрушки, сводить в кафе и прочее. Доставить удовольствие. Напрасно старался?
— Нет, то есть да, — путается Саша.
— У меня, между прочим, — капризно, с вызовом говорит Андрей, — последние джинсы на излете. И кроссовок нет, и ветровка позорная.
— Может, тебе стоит пойти поработать? — предлагает Саша. — Пусть временно, пусть на простую должность, но хоть долги отдать и одежду купить. Тебя Олег звал и Лешка.
— Сколько раз тебе повторять! — повышает голос Андрей. — Ты в состоянии запомнить: стоит понизить планку претензий, дорога вверх будет закрыта, останется только вниз скатываться. Чтобы я пошел к Олегу в охранники? Он старший менеджер, а я пропуски проверяю! Так ты меня видишь? Большое спасибо!
На цыпочках я возвращаюсь в свою комнату. Через несколько минут слышу, как хлопает входная дверь. Рассерженный Андрей выскочил из квартиры. Сашка плачет у себя. Дочь рыдает, а я потираю руки. Это ли не кошмар? На самом деле я, конечно, не праздную пиррову победу, а скулю от жалости к Сашке. Меня раздирают противоположные чувства, мне хочется броситься к дочери, утешить ее, рассказать все, покаяться. Нельзя. Если бы Сашке нужны были мои утешения, она бы прибежала сама. Ей больно, моей девочке.
…Как-то мы отдыхали на юге. У Сашки над коленкой вскочил прыщик. Через несколько дней прыщик превратился в громадный фурункул. Верная принципу не заниматься самолечением, я с дочерью отправилась в поликлинику. Там велели прикладывать ихтиоловую мазь, через несколько дней прийти — фурункул будут вскрывать, попросту — давить. Посмотрев на антисанитарию врачебного учреждения, я решила давить сама. Хозяйка квартиры, которую мы снимали, держала Сашку, а я выдавливала гной. Как дочь кричала! От дикой боли Сашка корчилась, вырывалась и кричала так страшно, как не слышали никакие фашистские застенки. Я давила и давила, пока не пошла чистая кровь, без гноя. Точно в страшном сне, накладывала дезинфицирующую мазь, делала повязку. Дочь тряслась, икала, глаза у нее были бешенные и усталые одновременно. Я прижимала малышку к груди, твердила что-то успокаивающее, приказывала себе не плакать, не распускать нюни. Сейчас у Сашки на ноге едва заметный круглый шрамик, фурункулеза, то есть множественных высыпаний, которыми нас пугали, не случилось. Я все сделала правильно. И чем гнойный фурункул отличается от Андрея? Еще вопрос — что больнее выдавливать.
По законам диалектики количество моих усилий должно было перейти в качество. К тому и шло, на то я и рассчитывала. Но жизнь часто не подчиняется философским аксиомам, а следует другим правилам. Например, драматургическим принципам, ведь в пьесе должен присутствовать момент кризиса, конфликта, когда скрытые течения вырываются наружу. У нас так и случилось. Наверное, добавилось и то, что я дьявольски устала от двойной жизни, от актерства, от необходимости закрывать глаза на страдания дочери. Правильнее сказать, что я не понимала, как устала, ведь постоянно занималась самовнушением, самоуспокоением, самоуговорами. Точно неправедный схимник, на людях благочестивый молельщик, а в тишине кельи — заядлый онанист.
В литературе, в драматургии, чтобы вспыхнул пожар конфликта, требуется запал в виде конкретного поступка или художественной детали — материального предмета. Вспомните злополучный платок у Отелло или браслет в драме Лермонтова «Маскарад». У нас художественной деталью стала брошь.
Большой ценности брошь не имела, это еще моя мама выяснила. Низкопробного золота овальная блямба, в центре большой камень, по кругу мелкие — и все нечистой воды. Ювелирная работа — отнюдь не Фаберже — грубовата и кустарна. Это брошь моей бабушки, которая умерла, когда мне исполнилось три месяца. Бабушка еще увидела внучку, а я бабушку, естественно, не помню. Есть фотография, на которой бабушка в светлой блузке и этой брошью под воротником.
В детстве, когда мама меня особенно обижала, наказывала — до слез — я пряталась в комнате, доставала фото и жаловалась бабушке:
— Если бы ты была жива! Если бы ты была с нами, она бы надо мной не издевалась!
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 69
