— Делаю маски из водорослей. — Нет, Наталья не просто стерва, а стерва в квадрате! — слышала про маски по китайскому рецепту? note 329 Наталья глянула в сторону Дмитрия, стоящего у окна и сообразила, что бабий разговор его утомил. И тут же перевела тему:
— А ты над чем сейчас работаешь, Катерина?
— Делаю картинку с моего Макса, — Катерина глянула на мобильный телефон, — кстати, мне пора! (Потом он написал «Вражду»: внутри замкнутого эллипса, уходящего куда-то в холодную глубину, вдруг проступали, как бы проявляясь из серой темноты, две воронки
— тёмная воронка, белая воронка — они словно пытались затянуть зрителя. Ты прямо концептуалист, ворчала потом заехавшая к нему опять Катерина, от воронок твоих голова кружится, даже раму картины воспринимаешь как появляющуюся из пустоты опору, рама-опора — отличный ход. Да все искусство, вяло возражал Митя, концептуально, просто оно так не осмысливалось, вот и всё. И Рембрант? и Гойя? Нет сомнений.)
В машине Макс неожиданно устроил ей истерику: она выставила его как раба! Она унизила его перед какой-то шоколадной телкой! Она не оценила его преданность!
И Катерина без всяких сожалений высадила его на Ленинградке.
— Вали, — сказала она, — ты мне надоел. Она ехала к себе в поселок и размышляла о Наталье: стоило бы и ее выкинуть, как этого обнаглевшего пацана, но как? К Светлане легче подступиться, а у этой денег куры не клюют. И, кстати, что за бизнес она затевает? Не связанный ли с искусством? Иначе зачем она опять прирулила к Дмитрию? Пожалуй, нужно временно с их встречами смириться, вот после Америки, когда и с Натальиным делом все станет ясно, и у нее, Катерины, появятся новые перспективы — разве она не сумеет взять американские художественные салоны за горло и выгодно себя продать?
— вот тогда-то и нужно будет что-нибудь придумать, если конечно, потребуется. …А пока пусть встречаются: вряд ли Наталья бросит свою трубу ради Митьки, у которого никогда нет денег. А больших денег — тем более!
note 330 Лето уже гуляло вовсю: пахло горячим асфальтом, бензинными выхлопами, птицефермой, мимо которой сейчас Катерина проезжала. Угрожающее ее власти движение жизни, которое на своих картинах Катерина всегда стремилась остановить и обезвредить, сейчас догнало ее грязновато-мутным потоком и, окружая машину, норовило разрушить искусственную стабильность образа, в котором Катерина чувствовала себя в безопасности, словно в скафандре.. В своем доме, где все подчинялось только ее собственному, пусть даже несколько вторичному замыслу и ее собственной, никем не оспариваемой воле, Катерина могла расслабиться: война, объявленная ею всему живому миру, гремела только за пределами этого бункера.
Но у ворот уже стоял зеленоглазый официант, у которого, видимо, за вертлявостью и нагловатой раскованностью, скрывалась собачья преданность Евы Браун. Катерина, подумав так, усмехнулась и весело просигналила ему: все-таки чертовски приятно осознавать себя роковой женщиной!
Молодой режиссер Курочкин, истеричный брюнетистый субъект, приметил Майку месяца два назад. Душа его обладала той восприимчивой пустотой, которая, как больное животное лечебную травку, отыскивает для себя содержание в других и, на какое-то время вбирая его в себя, ощущает приятную заполненность, как желудок гурмана, только что вкусно отобедавшего.
А в Майке явно было что-то деликатесное. И он предложил ей роль Офелии, правда, отнюдь не в «Гамлете», а в пьеске современной писательницы, смело переписавшей Шекспира, выбросившей, так сказать, лишние вопросы о смысле бытия и оставившей только любовную интрижку между неким принцем-меланхоликом и холеричной красоткой, Офелией, не утопившейся в конце пьесы, а изменившей Гамлету с его любимым другом Горацием.
note 331 Майка, получив главную роль, была так счастлива, что рванула в Куркино — хотелось поделиться окрыляющей новостью с кем-то из близких.
Она долго и утомительно ехала в метро, где, поспешно отведя взгляд от проползающего по вагону на деревянной тележке безногого инвалида, сунула ему в грязноватую руку помятую десятку, подумав, что таких калек она видела только в кинофильмах об Отечественной войне, потом, пересаживаясь на Пушкинской, вложила она пять рублей в сложенную лодочкой морщинистую ладонь симпатичной старушки, застенчиво прислонившийся к ледяным мраморным сводам станции, и в ее почти потусторонних глазах на миг отразились два живых майкиных лица.
И старушка, и инвалид на коляске выпали из дыр той страны, в которой Майка успела родиться, но никогда не жила — страны, которая была подвешена где-то на темном заднике сцены, по которой весело мчались крутые иномарки и вышагивали длинноногие модели. Ничего другого на сцене Майка просто не замечала, ослепленная не душевной черствостью — она умела и сочувствовать, и жалеть, — но горячим и сильным ветром — ветром молодости.
В маршрутном такси были открыты окна, и Майке понравилось, как распушились ее рыжеватые волосы.
Режиссер Курочкин сводил ее вчера в ресторан и познакомил с полноватым спонсором, собиравшимся помочь молодому театру деньгами, приятным таким сорокалетним дяденькой, с которым она даже станцевала танго, выслушав от него кучу комплиментов своей «очаровательной наружности». Он пригласил ее в ресторан снова, намекнув, что лучше было бы Курочкина с собой не брать… Планы полноватого бизнесмена Майке были вполне понятны, но она надеялась от его ухаживаний ловко увернуться, причем в тот самый момент, когда свои деньги он успеет Курочкину отстегнуть.
Обманщицей она себя не чувствовала, скорее маленькой благородной разбойницей, спасающей для зрителей
note 332 будущий спектакль. И она, и многие ее ровесницы виртуозно изобрели для себя новую мораль: богатых можно и нужно обманывать. Потому что и они, богатые, обманывают народ. Так всегда объясняли страшное социальное неравенство их родители, не сумевшие попасть на остров богатых — кто по причине вялой воли, а кто из-за нравственного отвращения, часто даже полностью ими не осознаваемого. Обман, говорили они, — единственный закон в стране. Только он бывает подлым, а бывает справедливым, добавили выросшие дети. Так решила и Майка: ради искусства — это справедливый обман.
И, легко восприняв навязанные кем-то лживые правила игры, она щедро одаривала спонсора загадочными улыбками.
И настроение у нее сейчас было просто чудесным. Тото обрадуется мать, узнав про главную роль в пьесе, может, даже она прилетит на премьеру. Хотя как? Кристина, старшая сестра Майи, родила девочку, и мать должна ехать к ней…
Но дядя Митя обязательно на спектакль придет!
В его мастерской она ощущала прекрасное спокойствие, в которое, не пытаясь разобраться в причинах, просто погружалась, как в теплую морскую воду, и лицо ее, тонкое и нервное, становилось по-детски нежным.
Ярославцева она считала старым другом своей матери, не догадываясь о том, что он ее — родной дядя. Правда, порой по краю ее сознания скользили смутные подозрения: однажды она увидела на его столе фотографию незнакомого мужчины, который ей кого-то напомнил.
— Это мой старший брат, — объяснил он неохотно. И ей вскоре приснилось, что смотрит она в зеркало и видит вместо своего лица — лицо мужчины с фотоснимка, сердце стукнуло во сне сильно-сильно, Майка даже проснулась. Но сон — всего лишь сон, так решила она тогда и о мужчине забыла.
note 333 И сейчас она сидела в кресле, на волосах ее играли солнечные блики, попадая то в один, то в другой зрачок и заставляя ее прищуриваться.
— Это мне Синяя кошка помогла получить главную роль, — она засмеялась, — помнишь? Старый художник Булатов, к которому тогда привел Митя семилетнюю Майку, давно отправился вслед за отцом Катерины. Они были людьми одного поколения, но если Николаев мирно уживался с соцреализмом, умудряясь в его огороде все-таки вырастить что-то пусть небольшое, но свое, то длиннобородый Булатов считал себя «протестующим авангардистом».
В тот день сидел он в своей мастерской на некрашеном табурете, сгорбившись, обхватив себя руками — у него болела печень.
— Твоя Наталья говорит, что больная печень — признак депрессии, — бухтел негромко, — она считает, что мне нужно сначала вылечиться от болезни души.
— Она так и сказала? — удивился Митя. Неужели сестра перестала жалеть своих пациентов?
— Не так, конечно, но я ее понял. Майка расхаживала по мастерской, разглядывала яркие картины. Булатов работал, как дикарь: аляповато, размашисто и однообразно. Но в этой примитивной экспрессивности Митя находил и оригинальность, и прекрасное чувство цвета. Он похвалил несколько работ.
