Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123
Игнациус игнорировал грохот материнских кулаков в свою дверь и вопли из прихожей по поводу тех пятидесяти центов жалованья, которые он принес домой после целого дня работы. Смахнув со стола блокноты «Великий Вождь», мячик йо-йо и резиновую перчатку, он открыл «Дневник» и начал писать:
Любезный Читатель,
Хорошая книга — драгоценный источник жизненной силы выдающегося разума, сохраненный от забвения и бережно сберегаемый, чтобы разум этот мог жить после смерти.
— Мильтон
Извращенный (и, я подозреваю, довольно опасный) ум Клайда разработал еще один способ умаления моего довольно-таки неуязвимого существа. Сначала я полагал, что обрел в этом царе сосисок и мясном магнате заменителя отца. Однако его злоба и зависть ко мне возрастают с каждым днем; вне всякого сомнения, однажды они окончательно овладеют им и погубят остатки его разума. Величие моего телесного строения, сложность моего мировоззрения, порядочность и вкус, подразумеваемые всей моей манерой держаться, изящество, с коим я функционирую в трясинах сегодняшнего мира, — все это одновременно повергает Клайда в смятение и изумляет его. Ныне он отослал меня работать во Французский Квартал — район, служащий пристанищем для всех пороков, которые человек только мог измыслить в своих широчайших помрачениях рассудка, включая, как я мог бы себе вообразить, несколько современных вариаций, ставших возможными только благодаря чудесам науки. Квартал в чем-то похож, как я себе представляю, на Сохо и определенные районы Северной Африки. Вместе с тем, население Французского Квартала, благословенное американской «настырностью» и «смекалкой», в настоящий момент, вероятно, изо всех сил старается сравняться и превзойти в разнообразии и изобретательности те утехи, которыми наслаждаются жители иных мировых регионов человеческой деградации.
Ясно, что район, подобный Французскому Кварталу, не является надлежащей средой для ведущего правильный образ жизни, непорочного, рассудительного и впечатлительного юного Рабочего Парнишки. Разве Эдисону, Форду или Рокфеллеру приходилось идти наперекор таким обстоятельствам?
Злобный разум Клайда, однако, не остановился на столь простом унижении. Поскольку подразумевается, что я имею дело с тем, что Клайд называет «туристическими делами», я был наряжен в некое убранство.
(Если судить по первым клиентам, которые подходили ко мне в тот, самый первый, день на новом маршруте, «туристы» представляются мне теми же самыми лицами без определенных занятий, которым я продавал в деловом районе. В керосиновом угаре, они, вне всякого сомнения, просто забрели, спотыкаясь, в Квартал и единственно в силу этого, по сенильному представлению Клайда, могут квалифицироваться как «туристы». Интересно, у Клайда вообще была когда-либо возможность видеть тех дегенератов, хронических неудачников и бродяг, которые покупают и, очевидно, кормятся «райскими» продуктами? Между остальными киоскерами — совершенно сломленными жизнью и недужными скитальцами, чьи имена звучат примерно как «Кореш», «Старик», «Приятель», «Длинный», «Кабан» и «Чувак» — и моими клиентами я, очевидно, пойман в капкан чистилища заблудших душ. Тем не менее, тот простой факт, что в наш век все они потерпели сокрушительный провал, поистине сообщает им некое свойство духовности. Кто знает, возможно, они, эти втоптанные в грязь бедолаги, могут оказаться святыми нынешней эры: прекрасно сломанные жизнью старые негры с бронзовыми глазами; загубленные бродяги с пустошей Техаса и Оклахомы; разоренные сезонники, взыскующие пристанища в кишащих грызунами городских трущобах.)
(Тем не менее, я надеюсь, что в своем старческом слабоумии мне не придется полагаться на «горячие собаки» как на источник пропитания. Продажей моих трудов можно будет извлечь какую-то выгоду. При нужде можно будет обратиться к лекционным гастролям, следуя по пятам за ужасной М.Минкофф, чьи преступления против вкуса и пристойности уже были описаны для вас, любезные читатели, в деталях, — для того, чтобы расчистить валуны невежества и бесстыдства, к тому времени уже рассеянные ею по различным лекционным аудиториям страны. Возможно, тем не менее, что и в ее первой аудитории найдется человек достаточно добродетельный, чтобы стащить ее с кафедры и немного отхлестать бичом по эрогенным зонам. Невзирая на все те духовные качества, которыми могут обладать трущобы, они определенно не отвечают никаким стандартам в области физического комфорта, и я серьезно сомневаюсь, сможет ли мое значительное и хорошо сформированное телосложение легко адаптироваться к проведению ночей на голой земле в переулках. Я бы несомненно предпочел держаться поближе к садово-парковым скамейкам. Следовательно, сами мои размеры могут служить гарантией против того, чтобы опускаться слишком низко в рамках структуры нашей цивилизации.[50] Лично я пришел к выводу, что недостаток питания и удобств отнюдь не облагораживает дух, а, скорее, порождает в человеческой душе одну лишь тревожность и направляет все лучшие импульсы индивида только на то, чтобы добыть себе какое-либо пропитание. Несмотря даже на то, что я в самом деле веду Богатую Внутреннюю Жизнь, мне еще необходимы хоть какая-то еда и удобства.)
Но вернемся к делам насущным: к мести Клайда. Киоскер, ранее работавший на маршруте в Квартале, нес на себе невероятный пиратский костюм — реверанс «Райских Киоскеров» в сторону фольклора и истории Нового Орлеана, клайдианская попытка связать воедино «горячие собаки» и креольские легенды. Клайд вынудил меня примерить его в гараже. Костюм, разумеется, был сшит на туберкулезную и недоразвитую фигуру бывшего киоскера, и никакими натягиваниями, толчками, глубокими выдохами и втискиванием на мое мускулистое тело поместить его не было возможности. Следовательно, был заключен в некотором роде компромисс. На свою шапочку я повязал красное сатиновое пиратское кашне. На мочку левого уха прикрутил одну золотую сережку — даже не сережку, а целый обруч из галантерейной лавки. К боковине своего белого халата английской булавкой я прицепил черную пластмассовую абордажную саблю. Едва ли внушительный пират, скажете вы. Тем не менее, изучив себя в зеркале, я был вынужден признать, что драматическим образом произвожу довольно привлекательное впечатление. Погрозив саблей Клайду, я вскричал: «Марш по доске, адмирал!»[51] Мне следовало бы догадаться, что это окажется чересчур для его буквального сосископодобного разума. Он весьма встревожился и кинулся на меня в атаку, размахивая вилкой, словно копьем. Мы несколько минут фехтовали, парируя выпады, по всему гаражу, точно два головореза в каком-либо особенно бессмысленном историческом фильме, и вилка с саблей неистово лязгали друг о друга. Осознав, что мое пластмассовое оружие едва ли сравняется с длинной вилкой в руках обезумевшего Мафусаила, осознав, что я наблюдаю Клайда в его худшем виде, я попытался завершить нашу маленькую дуэль. Я выкрикивал слова умиротворения; я умолял; я, наконец, сдался на его милость. Однако Клайд продолжал наступать на меня — мой пиратский костюм настолько удался, что очевидно убедил его в том, что мы вернулись в золотые деньки романтического старого Нового Орлеана, когда джентльмены решали вопросы сосисочной чести с двадцати шагов. Именно тогда мой замысловатый разум озарило. Я понял, что Клайд в самом деле пытается меня убить. Идеальная причина — самооборона. Я сыграл прямо ему на руку. К счастью для меня, я упал на пол. Отступая, я столкнулся с тележкой, утратил свое всегда сомнительное равновесие и рухнул. Несмотря на то, что головой я ударился о тележку довольно болезненно, с пола я весело закричал: «Вы победили, сэр!» А затем мысленно преклонил колени перед старой доброй Фортуной за то, что выхватила меня из челюстей смерти от ржавой вилки.
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123
