— Кто глазки пучит, ничего не получит, — строго говорит ему Маша и первым накладывает Тютину.
Но дробный стук ложек неожиданно быстро замедляется. Картошка пересолена так круто, что у меня трещит в щеках.
— Хто, хаты, солил кроме меня? — сипло спрашивает Градусов.
— Ну я, — с достоинством говорит Борман. — Я люблю солененькое.
— И я, — удивляется Люська. — Дак чо, там недосолено было...
— И я, — добавляет Чебыкин. — Но только одну ложку.
— И я ложку, — кается Овечкин.
— А у меня камушек упал... — пищит Тютин.
— Какой камушек?.. — жалобно спрашивает обалдевший Градусов.
— Соляной камушек... Из пакетика...
— А ты-то, Жертва, как к котлу прокрался? — Градусов, кажется, едва не плачет. — Ты же в кустах ползал, барахло свое искал...
— Ну... искал сапоги, которые ты выбросил, заодно и посолил.
— Нет уж, — решительно заявляю я и отставляю тарелку. — Лучше быть сегодня голодным, чем завтра холодным. Давайте водку пить.
Приуныв, голодные отцы отставляют тарелки. Однако Градусов с потом на висках упрямо давится картошкой.
— Если еще хоть капельку съем — точно, проблююсь, — хрипит он и, как нож в сердце, втыкает ложку в рот. Мгновение он сидит зажмурившись, с полной пастью. Потом хватает себя за лицо и мчится в кусты. Возвращается он бледный, на дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой из котла чаю и делает сладострастный глоток. Тотчас его глаза вывинчиваются из орбит, он пришлепывает рот ладонью и опять улетает в кусты.
— Смотреть надо, из какого котла черпаешь, — назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь друг на друга.
Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через минуту он приносит большую емкость с водкой и бутылку вина.
— Для девок, — грубо поясняет он. — Небось водку они пить не станут...
Люська визжит и хлопает в ладоши. Маша улыбается. Из кустов, шатаясь, выходит несчастный, прозрачный Градусов.
— За что выпьем? — разлив, хозяйственно интересуется Борман.
— Давайте за Географа, — бескорыстно предлагает Чебыкин. — Что не насвистел и по-настоящему взял нас в поход.
— И чтоб вы его в командиры вернули, — добавляет Люська.
— Нет. За Географа, конечно, выпьем, но в командиры его не вернем, — строго ограничивает Борман, и мы выпиваем.
— Дак кто ж тогда у нас командир? — наивно спрашивает Люська.
— А на фиг он нужен? — пожимает плечами Демон, приобнимая ее.
— Мы все — командиры! — гордо заявляет Чебыкин.
— Вы, пацаны, конечно, все командиры, — говорит Люська, — токо катамаран сломали да не жрали ни в обед, ни в ужин...
— Так выбирайте одного командира, — подсказываю я.
— Давайте Чебыкина, — тотчас предлагает Люська.
Демон обиженно убирает руку с Люськиной талии.
— Ты что, дура? — изумляется Чебыкин. — Не-е, я не умею...
— Тогда давайте Деменева, — молниеносно меняет мнение Люська.
— Куда, на хрен, Демона! — орет Градусов. — Ему же все по фиг!
— Тогда Овечкина, — говорит Люська.
— Я свою кандидатуру снимаю, — солидно говорит Овечкин. — А ты, Митрофанова, что, секретарь у нас?
— Дак чо! Вы же молчите! Надо же кому-то предлагать! Вам же командира выбирают, они и не довольны!
— Я хочу быть командиром, — скромно заявляет Тютин.
Отцы роняют кружки, хватаются за животы, валятся с бревен. Маша хохочет так звонко, что отзывается эхо на Семичеловечьей.
— Уйди, уйди, Жертва! — визжит Градусов, пихая Тютина. — Уйди, щас умру!..
Когда все отсмеялись, Градусов утирается и заявляет:
— В общем, меня надо командиром.
— Тебя? — хором удивляются все.
— А кого же еще? Вас, что ли, бивней?
— Дак ты ж дурак... — обескураженно говорит Люська.
— Ты все время орать будешь, — боязливо сообщает Тютин.
— Я?! Да когда я орал, ты, скот?! — орет Градусов.
— Орешь больше, чем весишь, — соглашается с Тютиным Маша.
— Чего гадать, один Борман и остался из нормальных, — просто решает проблему Чебыкин.
— Уж если не Виктора Сергеевича, то Бормана, — поддерживает Чебыкина Маша.
— Бормана, да? — кривится Градусов и злобно плюет в костер. — Ну ладно! Ну и выбирайте себе Бормана, если такие пробитые! Только мне он не начальник! Я ему подчиняться не буду!
— Да и фиг с тобой, — спокойно говорит Борман.
***
Мы пьем. Летят в костер дрова, летят в кусты пустые бутылки, летит к небу огонь, летят звезды, летит и кружится мир в моей голове, летит время.
— Я еще никогда столько не пил!.. Я еще никогда таким пьяным не был!.. — изумляется Чебыкин, подставляя кружку. — Ни фига себе!..
— Водки? — спрашивает Борман, когда у девочек кончается вино.
— Капельку, — говорит Маша. — Я раньше никогда ее не пробовала...
— А я и пробовала, и пила! — заявляет Люська. — Сто раз! Однажды на дне рождения у Цыплакова...
— Лю-ся, — укоризненно одергивает ее Маша.
— У нас в деревне в прошлом году один мальчик напился водки и умер, — рассказывает Тютин.
Голова моя полна цветного тумана.
Тютин напивается первым. Это замечают, когда он вдруг затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина в палатку. Оттуда недолго еще доносится пение, но потом стихает.
Следующей приходит очередь увлекшегося Чебыкина.
— Что-то я уже напился так эротично... — бормочет он, осоловев.
По кривой он тоже уходит в палатку и больше не возвращается.
Вскоре от компании откалывается Градусов. Какое-то время он что-то ожесточенно втолковывает пню на поляне, потом вообще исчезает. Через пять минут из кустов доносится могучий храп. Мы с Борманом идем туда. Градусов спит на земле, ширинка его расстегнута. Называется, погрузился в сон, не надев кальсон. Вдвоем с Борманом мы штабелируем Градусова с Тютиным и Чебыкиным.
Демон, видимо, намеревается споить Люську с какими-то темными целями. Он все подливает ей и себе. Люська хлещет водку и лишь румянится, а Демон с оловянными глазами уже раскачивается по кругу. Борман за воротник ставит его на ноги и нацеливает на палатку. Демон с трудом, но попадает туда. Доносится его сладкий голос:
— Люсенька, дорогая...
— Убери протезы, бивень! Щас как дам в пилораму — будет тебе «Люсенька дорогая»!..
Мы хохочем. Люська выразительно глядит на Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят в лес. Я остаюсь с Машей и Овечкиным. Краем глаза я вижу, как Овечкин осторожно берет в руки Машину ладошку. М-да, третий — лишний... Я забираю остатки водки в бутылке и отправляюсь на берег Поныша.
Я сижу на берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю на затопленный лес, на туманную от луны реку, на скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает шум порога, разломившего наш катамаран. Все небо над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.
