– Ай молодец! Ай умница! Танцуй, танцуй, мальчик. – Я не останавливала его, напротив, вздергивала на свечку снова и снова, хотя удержаться без стремян было трудно.
Напалм, опешив от незаслуженной, на его взгляд, похвалы, встал как вкопанный, тревожно поводя ушами.
«Что это? Это за что «молодец», я не понял? Нет уж, лучше я пешком пока постою», – именно так он мог бы думать, если бы знал столько слов.
– Ну я же тебя просил! – Пашка подъехал к нам на Зоське, которая шла под ним разнузданно, как пьяный матрос, что ищет драки. – Без этих твоих штучек!
Зоська попыталась укусить Напалма – так, из ревности, Пашка грубо ее осадил, она извернулась и куснула Пашку за кончик сапога.
– Зараза!!! – взвыл Пашка и выдернул ногу из стремени, вследствие чего мы имели удовольствие наблюдать тот же танец, только на этот раз дамы приглашали кавалеров.
Пашку тоже было хренушки из седла вытряхнуть, так что, понаблюдав некоторое время из вежливости, как моя девочка смотрит искоса, низко голову наклоня, и при этом шарашит задними, я свистнула, подзывая лошадь.
Зоська как ни в чем не бывало прибежала ко мне своей утиной, вперевалочку, рысью, и я, смеясь, спросила у Пашки:
– Ну что, квиты?
– Ой-ой-ой, – ответил он, потирая зад, – самые что ни на есть вредные у нас лошадки, да?
– Эх… Да. – Я погладила Зоську по храпу и сказала: – Работать! Давай работать, детка, не дуйся…
И Пашка отвел ее, пока они не подрались с Напалмом.
Лошади у нас действительно были самыми вредными из всех, не в пример воспитанному Тактику, которого каждый раз теперь провожали с плаца аплодисментами (это Лиля завела такую традицию – для лучших лошадей и наездников, отличившихся на тренировке).
Зоська спокойно шла под Денисом и Алькой, которые и сами были спокойными, бессовестно таскала Юльку, которая ее боялась, и дурила под хулиганом Пашкой.
А Напалм… Ну, у него была домашняя кличка Гастрит из-за неладов с желудком, как у всех прикусочных лошадей, и от этого уровень мизантропина в крови был повышенный.
Кроме того, Напалм был жеребец и, как жеребец и мизантроп, любил иногда устроить всаднику холокост – просто, чтобы тот не зазнавался.
Он дал мне еще жизни и на следующей тренировке, но польза от нашего союза тоже, несомненно, была. Как и говорила Лиля, я слишком привыкла полагаться на Зоську, Напалм же был совсем другой. Он неплохо прыгал, но только под управлением всадника.
Всадник – штурман, всадник должен рассчитать прыжок и дать сигнал.
В первый раз, на радость Ире, мы прошли скверно. Я прохлопала ушами, и Напалм сбил брус.
– Огладить коня. Еще раз, – спокойно сказала Лиля.
На этот раз мой задремавший было внутренний метроном включился, я рассчитала, что Напалм крупнее, чем Зоська, да и задние ноги у него болтаются на прыжке, и выслала коня верно.
Но уронил меня вовсе не Напалм, уронила меня Песенка, Песня Хлебороба, Алькина лошадь.
Если бы Песенка родилась не кобылой, а женщиной, она была бы похожа на Нонну Мордюкову, героиню советских фильмов, часто игравшую деревенских женщин и донских казачек.
Мощная, широкая в кости и себе на уме, а может, даже задумчивая или мечтательная, Песенка была помесью верховой и орловского рысака, обладала недюжинной силой и несомненным чувством собственного достоинства. Временами, правда, она выходила из этой своей задумчивости и могла выкинуть какую-нибудь пакость, – например, всадника из седла.
Вот и в тот раз Песенка вдруг взбрыкнула на маршруте, а я, самоуверенная дура, все же выслала ее на препятствие.
Лошадь потеряла ритм, прыгнула слишком рано, зацепилась передними копытами и полетела кувырком.
Меня вынесло из седла, я пролетела несколько метров и гулко грохнулась оземь.
Электрический разряд боли пробежал по телу и взорвался в голове вспышкой белого мучительного света.
«Мама…» – подумала я, уплывая в невесомость, но увидела почему-то папу. Он выглядел довольно глупо в плаще и шляпе, и я подумала: «Откуда она у него? Он никогда не носил шляп, никогда, ему совсем не к лицу». Папа снял шляпу, наклонился ко мне с улыбкой и сказал: «Просыпайся, маленький, тебя ждут».
Я открыла глаза и попыталась сесть. Сознание вернулось, но не слух, меня буквально оглушило падение, в голове словно гудели высоковольтные провода – оммммм… оммммм…
Я с трудом повернула голову и увидела Песенку, неподвижно лежащую на боку.
Меня встряхнуло от ужаса, что лошадь погибла или искалечилась, я бросилась к ней, но голова закружилась, колени подогнулись, и я снова упала.
Страх был так велик, что я проворно поползла к кобыле на четвереньках, оглядела ее, ощупала ноги. Она подняла голову и посмотрела на меня бессмысленным взглядом – лошадь была цела, ее оглушило, так же как и меня, вот и все.
Я отползла в сторону, чтобы кобыла, поднимаясь, меня не задавила, и, когда она, покатавшись на спине, встала на ноги, меня охватила эйфория.
Жива! Песенка жива и цела, и я цела! Как хорошо!
Чьи-то сильные руки ощупали меня, я повернулась и увидела Гешино лицо очень близко. Он беззвучно шевелил губами.
Я встряхнула головой, сплюнула чуть солоноватые кровавые сопли, а потом еще и высморкалась по-босяцки, в два пальца. Шлюзы открылись, в уши хлынули звуки мира.
– Цела? – эхом спрашивал Геша. – Малáя, ты цела?
– Нормально. – Я расплылась в глупой, счастливой улыбке, Геша подхватил меня на руки и куда-то понес.
– Растяпа! – звучал где-то далеко-далеко Ирин голос. – Она сама виновата!
Точно, растяпа и есть, все еще в эйфории миролюбиво подумала я, но Песенка цела, и я цела… Хорошо…
Я слышала какие-то голоса, кто-то подбегал, тряс меня за руку, но голова все еще кружилась, я пристроила ее Геше на плечо и закрыла глаза.
Он принес меня в свой кабинет, положил на лавку, вытер мне лицо и руки влажной ветошью, накрыл чистой попоной, сунул под голову наволочку, набитую сеном.
В дверь протиснулась Лиля.
– Геша, ты в «травму» позвонил? – спросила она.
– Не надо в «травму». – Я говорила чуть хрипло, но вполне уверенно. – Нормально все… отлежусь.
– Нет, солнышко… – начала Лиля, но тут Геша налетел на нее как тщедушная наседка и стал выпихивать из кабинета:
– Ты иди, Лиль, не дергай ее… Я сам все. Ща компрессик сделаю, чайку, пусть отлежится чутка, а ты иди работай.
– Да как же я пойду, Геша, ты что!
– Лиль, – опять влезла я, – меня мутит и голова кружится. И все. Сотрясение, ну и чего, в первый раз, что ли? Я правда посплю, ладно? А то сейчас приедут, потащат куда-то…
– Во, и я говорю – оставь дите в покое, пусть очухается… – Геша все же вытолкал Лилю из кабинета и вышел сам, перед этим погасив свет.
