Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91
— Оливия, — вмешалась Энн. — Прошу, прошу вас, успокойтесь. Никто вас никак не обзывает. Крис просто пытался сказать вам, что ваши настроения иногда меняются вроде как очень быстро и это было тяжело. Для него, когда он подрастал, понимаете? Никогда не зная, чего ждать.
— Что ты, ради всего святого, можешь знать об этом? Ты что, была там? — В голове у Оливии кружились смерчи. И что-то случилось со зрением — оно казалось каким-то неправильным. — Я полагаю, вы оба теперь защитили диссертации по семейной психологии.
— Оливия, — сказала Энн.
— Нет, пусть едет. Поезжай, мам. Это замечательно. Я вызову тебе службу такси, тебя довезут прямо до аэропорта.
— Ты что же, собираешься отправить меня туда одну? Ради всего святого!
— Через час я должен идти на работу, а Энн нужно позаботиться о детях. Мы не сможем отвезти тебя в аэропорт. Но аэропортовская служба такси работает прекрасно. Энн, почему бы тебе им сразу не позвонить? Мам, тебе самой придется подойти к билетной стойке и поменять билет, но это — без проблем.
Поразительно: ее сын принялся собирать грязные тарелки со стойки и загружать посудомойку.
— Ты что же, вышвыриваешь меня из дому вот так запросто? — спросила Оливия с яростно колотящимся сердцем.
— Ну вот видишь? Вот тебе и пример, — спокойно ответил Крис. Загружая посудомойку, совершенно спокойно. — Сама говоришь, что хочешь уехать, а потом обвиняешь меня, что я тебя вышвыриваю. Ты, кажется, просто не замечаешь, что твои действия вызывают реакцию.
Оливия поднялась, держась за край стола, и поплелась вниз, в подвал, где ее ждал уже собранный чемодан. Вещи она сложила еще ночью. Задыхаясь, она притащила чемодан наверх.
— Машина будет через двадцать минут, — сообщила Энн Кристоферу, а он кивнул, продолжая загружать посудомойку.
— Я не могу этому поверить, — сказала Оливия.
— Это меня не удивляет. — Кристофер взялся отмывать кастрюлю. — Я и сам никогда не мог этому поверить. Просто я больше не хочу с этим мириться.
— Ты уже много лет не хочешь со мной мириться! — выкрикнула Оливия. — Ты уже много лет плохо ко мне относишься!
— Нет, — спокойно возразил ее сын. — Я думаю, если ты поразмыслишь над этим, ты поймешь, что все совсем не так. У тебя просто дурной характер. Во всяком случае, я предполагаю, что это — характер, на самом деле я не знаю, что это такое. Но ты можешь заставить человека чувствовать себя ужасно. И папа из-за тебя чувствовал себя ужасно.
— Крис! — произнесла Энн, как бы о чем-то предупреждая.
— Я больше не хочу, чтобы мною управлял мой страх перед тобой, мама.
Страх перед ней? Как мог кто бы то ни было ее бояться? Это она боится! Сын не переставал чистить кастрюли и сковородки, протирать стойку и все это время совершенно спокойно ей отвечал. Что бы она ни сказала, он отвечал спокойно. Спокойно, как мусульмане, продававшие ему газеты, перед тем как отправить его на ту станцию метро, которая должна взлететь на воздух. (Разве это — не паранойя? Не она, а ее сын — вот кто параноик!)
Оливия услышала, как Теодор позвал сверху: «Мамочка, иди сюда! Мамочка!»
Оливия заплакала.
Все вокруг поплыло, не только ее глаза. Она произносила что-то все более и более яростно, и Кристофер отвечал ей спокойно, не переставая спокойно мыть кухонную утварь. Оливия все плакала. Кристофер говорил что-то о Джиме О'Кейси. Что-то о том, что Джим был пьяницей, поэтому и врезался в дерево.
— А ты кричала папе, что вроде бы смерть Джима — это его вина. Как ты могла говорить такое, а, мам? Не знаю, что мне было тяжелее всего переносить: когда ты налетала на отца и брала мою сторону или когда налетала на меня. — Кристофер наклонил голову, словно и правда обдумывая это сейчас.
— О чем ты говоришь, Кристофер? — вскричала Оливия. — Ты, со своей новой женой! Она до того милая, что меня просто тошнит! Ну что ж, надеюсь, тебя ждет чертовски счастливая жизнь, раз вы ее так здорово распланировали.
Взад и вперед, взад и вперед, Оливия — плача, Кристофер — спокойно. Пока он не сказал:
— Ладно. Бери свои вещи. Машина пришла.
Очередь к входу в накопитель — очередь к «безопасности» — была такая длинная, что заворачивала за угол. Чернокожая женщина в красном форменном жилете повторяла одним и тем же заунывным тоном: «Пожалуйста, проходите за угол, держитесь ближе к стене. Проходите за угол, держитесь ближе к стене».
Оливия дважды к ней подходила.
— Куда мне идти? — спросила она, протянув ей свой билет.
— В эту очередь, прямо здесь, — ответила женщина, указывая поднятой рукой на длиннющую очередь. Она выпрямила себе волосы, и они выглядели как плохо сидящая купальная шапочка, из-под заднего края которой выбиваются отдельные волоски.
— Вы уверены? — спросила Оливия.
— Очередь прямо здесь. — Женщина снова указующе подняла руку. Ее равнодушие было непробиваемо.
(«В нашей школе тебя боялись больше всех других учителей, мам».)
Встав в очередь, Оливия поглядывала на стоявших поближе к ней, чтобы получить хоть какое-то подтверждение, что это нелепость — стоять в такой длинной очереди, что наверняка здесь что-то не так. Но, встретив ее взгляд, люди отворачивались, приняв отсутствующий вид. Оливия надела темные очки, часто моргая за темными стеклами. Всюду, куда бы она ни взглянула, люди казались отстраненными, недружелюбными. Когда подошли ближе к цели — Оливия не поняла, — очередь превратилась просто в массу людей, каждый из которых точно знал то, чего не знала она: куда идти и что делать.
— Мне необходимо позвонить сыну, — сказала она мужчине, стоявшему рядом с ней.
Она имела в виду, что ей нужно выйти из очереди и позвонить из таксофона, потому что, если она позвонит Кристоферу, он приедет и заберет ее… Она станет умолять, она станет рыдать — все что угодно, только бы он спас ее из этого ада. Просто все пошло как-то ужасно наперекосяк, только и всего. Бывает, что иногда все идет ужасно наперекосяк. Однако, оглядевшись вокруг, Оливия увидела, что нигде нет ни одного таксофона: у всех и каждого к уху был прижат сотовый телефон, и все говорили, говорили, говорили — у всех у них было с кем поговорить.
(Его абсолютное спокойствие, когда он мыл посуду, а она плакала! Даже Энн пришлось уйти из кухни. «Ты что, совсем не помнишь всего этого? В наши дни немедленно прислали бы домой соцработника, если бы ребенок появился в таком виде!» — «Зачем ты меня мучишь? — кричала она. — О чем ты говоришь? Я всю твою жизнь любила тебя. И вот это и есть то, что ты теперь чувствуешь?»
Он перестал мыть посуду и ответил: «Ладно. Мне больше нечего тебе сказать».)
Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91
