— Сними, по крайней мере, эту маску, пока мы разговариваем. Я хочу тебя видеть.
— То есть видеть, как я заикаюсь?
— Уж не знаю, из-за тряпки ли ты перестала заикаться. По-твоему, получается, что из-за нее. Ты хочешь сказать, — что, заикаясь, ты пыталась не совершать насилия над воздухом и живущими в нем организмами, — я правильно понял?
— Да.
— Предположим, я поверил бы во все это, но я все равно скажу тебе, что, по-моему, с заиканием ты рано или поздно могла бы свыкнуться. Конечно, тебе было очень трудно, я не отрицаю. Но если для того, чтобы избавиться от этого чертова недуга., тебе пришлось дойти до такого… Не знаю, стоит ли оно того.
— Мои поступки не объясняются мотивами, папа. А твои поступки я бы уж точно не стала объяснять какими-нибудь мотивами.
— Но у меня есть свои мотивы. Мотивы есть у всех.
— Не надо сводить духовные искания к такого рода психологии. Это мелковато для тебя.
— Тогда сама объясни. Вразуми меня, ради бога. Почему, когда ты ввергла себя в это… по-моему, убожество и ничего больше, когда ты решила пострадать по-настоящему — а это действительно страдание, по-другому не назовешь, — то, на что ты обросла себя по собственной воле, Мерри, — его голос дрожал, но он продолжал говорить, заставляя себя быть разумным-разумным, ответственным-ответственным, — тогда, только тогда — понимаешь меня? — заикание исчезло?
— Я уже говорила. Я покончила с пристрастиями и эгоизмом.
— Девочка, детка моя. — Он беспомощно опустился на замусоренный пол и только старался не потерять остатки самообладания.
Комнатенку, где они сейчас сидели не дальше чем на расстоянии вытянутой руки друг от друга, освещал лишь свет, пробивавшийся через грязную фрамугу. Она жила без света. Почему? Отвергла еще и электричество, почитая за грех пользоваться им? Жила без света, жила безо всего. Вот как у них сложилось: она жила в Ньюарке безо всего, а у него в Олд-Римроке было все, кроме нее. За это ему тоже свое везение благодарить? Месть неимущих имущим, хозяевам. Месть всех этих юнцов, возомнивших себя неимущими, всех этих самозванок Рит Коэн, не упускающих случая встать на сторону злейших врагов своих родителей; строящих жизнь по образцам, ненавистным тем, кто их больше всех любит.
Когда-то она на куске картона мелками написала двухцветный лозунг и повесила над своим столом, заменив им его спортивный вымпел школьных времен, и этот самодельный плакат благополучно висел там целый год, до самого ее исчезновения. Ей как-то всегда хотелось, чтобы тот футбольный вымпел был ее, потому что на нем, по нижней стороне оранжево-коричневого фетрового треугольника, его тогдашняя подружка, еще в 1943 году, на уроке вышивания сотворила толстыми белыми нитками надпись: «Лейвоу — гордость нашего города. Арлен». Плакат был единственной вещью, которую он решился убрать из ее комнаты и уничтожить, но даже и на это ему потребовалось три месяца: брать чужое, неважно чье — взрослого или ребенка, было несовместимо с его принципами. Но через три месяца после взрыва он решительно поднялся наверх, вошел в ее комнату и сорвал плакат со стены. Текст был таков: «Мы против всей морали и благопристойности беложопой Америки. Мы будем грабить, крушить и поджигать. Мы — воплощение ночных кошмаров твоей матери». Подпись крупными печатными буквами: «ПРОГНОЗИСТЫ ПОГОДЫ». Как терпимый человек он терпел и это. Слово «беложопой» — рукой его дочери, красными буквами, жирно обведенными черным. Целый год это висело в его доме.
И потому, что, хотя этот жуткий плакат был ему отвратителен, он — уважая ее личную свободу, уважая право собственности, уважая ее труд и так далее и тому подобное, — не считал возможным его убрать; из-за того, что даже в гневе праведном не был способен ни на мельчайший акт насилия, сейчас перед ним въяве был кошмарный сон, реализовавшийся, чтобы еще круче испытать его просвещенную толерантность. Она думает, что если она двинет рукой, то непременно заденет и убьет невинную мошку, доверчиво порхающую вокруг нее; то есть что она находится в таком тесном единении с природой, что малейшее ее движение будет иметь колоссальные и ужасающие последствия. Так и он: если уберет мерзкий и отвратительный плакат, который она повесила, то вторгнется в ее мир, нанесет ущерб ее психике, посягнет на ее права, обеспеченные Первой поправкой. Чем я не джайнист, подумал Швед, — такой же наивно-жалкий сторонник ненасилия. И цели себе ставлю правильные до идиотизма.
— Кто такая Рита Коэн? — спросил он.
— Не знаю. А кто это?
— Девушка, приходившая ко мне от тебя. В шестьдесят восьмом. После того, как ты исчезла. Она приходила тогда ко мне на работу.
— Прийти к тебе от меня не мог никто; я никого не посылала.
— Невысокая девочка. С африканской прической. Бледненькая. Темноволосая. Я отдал ей твои балетные туфли, альбом Одри Хёпберн и дневник. Это она втянула тебя? Она сделала бомбу? Еще живя дома, ты все время разговаривала с кем-то по телефону, вела секретные переговоры. — Секретные переговоры, которые он тоже «уважал», как и плакат. Надо было разорвать эту картонку и выдернуть телефон из розетки, а ее запереть! — Это она была? Скажи правду.
— Я говорю только правду.
— Я дал ей десять тысяч долларов для тебя. Наличными. До тебя дошли эти деньги?
Ее смех прозвучал добродушно:
— Десять тысяч долларов? Пока нет, папа.
— Тогда ты должна мне ответить. Кто эта Рита Коэн, которая сообщила мне, где ты? Не Мелисса ли из Нью-Йорка?
— Ты нашел меня, потому что искал. Я и не думала, что ты не сумеешь найти меня. Ты должен был искать, поэтому и разыскал.
— Ты приехала в Ньюарк, чтобы облегчить мне поиски? Ты для этого приехала?
— Нет.
— Тогда зачем ты приехала? О чем ты думала? Ты думала о чем-нибудь? Ты знаешь, где мой офис. Ты знаешь, что он недалеко отсюда. Где логика, Мерри? Так близко, и…
— Подвернулась возможность приехать — и я приехала. Вот и все.
— Ах так? Случайность. Никакой логики. Совершенно никакой логики.
— Наш мир не то место, где я могу или желаю хоть как-то воздействовать на что бы то ни было. Я принципиально ни на кого и ни на что не оказываю никакого влияния. А что до случайности, то мы с тобой, папа…
— Ты принципиально не оказываешь никакого влияния? — взорвался он. — Так-таки и «никакого»? — Никогда еще ни один разговор не приводил его в такое бешенство. До абсурдности простодушная серьезность, с которой она без запинки произносила прописные истины, ее явное психическое нездоровье, откровенная убогость ее жилища и улицы, откровенная убогость всего, с чем он столкнулся, — все это страшно давило на него.
