Анэмонэ понюхала свои ладони.
— Нет, — сказала старушка, — ты уже пропиталась молочным запахом и потому его не ощущаешь. А где находится ваша ферма?
— Я работаю в кондитерской, рядом с универмагом, — сказала Анэмонэ.
Старушка поправила шапочку и швырнула грязный тампон в урну. При виде воспаленной кожи под повязкой Анэмонэ вспомнился несчастный Га-риба на автостраде. После допроса полицейские выдали ей то, что от него осталось, но ни один из ближайших крематориев не согласился принять ее пакеты с останками крокодила. Автомобиль был так испачкан, что им невозможно было пользоваться, поэтому Анэмонэ отогнала его на свалку, упаковала свою одежду и акваланг, чтобы отправить их отдельно, а сама купила билет на ближайший поезд в северном направлении. Сразу же после отправления поезда пластиковые пакеты начали протекать. Из них сочились кровь и слизь, и Анэмонэ ничего не оставалось, как выйти на следующей же остановке, прежде чем явится контролер и обнаружит все это безобразие. Пришлось взять такси до Аомори и швырнуть пакеты с останками крокодила с пирса. На пароме от Аомори до Хакодатэ ей попалась статья в газете, от которой она поперхнулась: «Гигантский крокодил на автостраде».
Анэмонэ остановилась в гостинице в Хакодатэ, но была так встревожена, что не могла заснуть, и на следующий же день заказала билет до Токио. Она понимала, что ей все равно не позволят снова увидеться с Кику, поэтому лучше отправиться прямо домой. Но по дороге в аэропорт, когда ее такси мчалось мимо темной серой стены и водитель сказал, что это Исправительный центр несовершеннолетних, она попросила ее высадить.
Она долго бродила вокруг тюрьмы, за стенами которой находился Кику с поникшими плечами и понурой головой. Она решила остаться здесь еще хотя бы на один день.
Анэмонэ с дрожью подошла к охраннику у ворот и попросила его о внеочередной встрече с заключенным. Охранник объяснил, что она должна обратиться к начальству тюрьмы, и она, сжавшись в комок, нырнула в слабоосвещенное помещение. В коридоре ей повстречался заключенный, который выносил ведро с нечистотами. Он остановился и пристально посмотрел на нее, его бритая голова слабо поблескивала при тусклом свете.
— Ты чего здесь торчишь? — рявкнул охранник, и заключенный немедленно удалился.
Чиновник в голубой форме тщательно осмотрел Анэмонэ, ее китайские тапочки, кожаные бриджи и длинные алые ногти на ногах, после чего спросил:
— Если я не ошибаюсь, в настоящее время у вас нет ни определенного занятия, ни постоянного места жительства. — От его куртки воняло потом. — Мы могли бы позволить вам свидание при условии, что вы его ближайшая родственница.
— Вы имеете в виду, если бы у меня была работа и постоянное место жительства? — Полицейский утвердительно кивнул.
Наконец подошел автобус, и ожидавшие стали забираться внутрь. Перед старушкой полез мужчина с таким большим чемоданом, что ему никак не удавалось втиснуть его в салон. Внезапно отпрянув, он ударился о старушку, которая, чтобы не упасть, схватила Анэмонэ за руку. Та вскрикнула, махнула рукой и задела по лицу стоявшего позади ребенка. Тот выронил модель самолета, крылья у которого сразу же отвалились. Затоптав каблуком сигарету, старушка извинилась перед Анэмонэ, но когда та, потирая синяк на руке обернулась, стоявшая за ней женщина, крикнула, обнимая плачущего мальчишку и потрясая самолетом со сломанными крыльями:
— Подождите! Это вы его сломали!
Не обращая внимания на ее слова, Анэмонэ продолжала подниматься в автобус, но женщина ее задержала:
— Эй, вы! Что вы себе позволяете!
Анэмонэ замешкалась, а все остальные, толкаясь, полезли в автобус. Прежде чем исчезнуть в его чреве, старушка обернулась. Водитель завел мотор и вышел из кабины. Машина исторгла облако выхлопного газа. Анэмонэ замутило.
— Сколько я вам должна? — спросила она. — Я заплачу.
— Не нужны мне ваши деньги! Перед ребенком извинитесь! — В этот момент мальчик пнул Анэмонэ по ноге, и она инстинктивно на него замахнулась. Водитель автобуса перехватил ее руку:
— Ты что, сдурела? Это же ребенок! Пассажиры таращились из окон автобуса.
— Это я виновата, — причитала старушка, высовываясь в дверь.
— Кому придет в голову ломать детские игрушки? — вопила мамаша.
Скалясь, водитель продолжал крепко держать Анэмонэ за руку. Из автобуса закричали, пора, мол, ехать, и кто-то нажал на клаксон.
— Не трогай клаксон! — зарычал водитель. Вырвавшись из его хватки, Анэмонэ достала из сумочки кошелек и протянула мамаше десять тысяч йен.
— Что это? Для чего? — спросила мамаша, обращаясь к водителю. — Она что, не в своем уме?
— Точно, психованная, — согласился водитель и, усмехаясь, водрузился на свое место.
— Извинись, извинись! — ныл пнувший ее мальчишка, пока мать не схватила его за руку и не затолкала в салон.
— Отправляемся! — объявил водитель. — Вы едете?
Анэмонэ не ответила.
— Ах, милочка! Это моя вина! Ты ни в чем не виновата. Лапочка! Прости меня!
Автобус тронулся, а старушка все махала из окна. Анэмонэ зашагала по улице.
В выходной день Анэмонэ купила швейную машинку и ситец с мультяшными крокодильчиками. Ей захотелось сшить себе занавески. Машинка была подержанная, Анэмонэ несколько раз переделывала работу, однако шила всю ночь напролет. На рассвете она увидела, как за холмами по ту сторону гавани появилась слабая розовая полоска. Анэмонэ впервые была на ногах в это время суток. Поверхность моря вдали сливалась с небом в нечто бесформенное, серое. За длинным, низким волнорезом скользили по воде огни маленьких суденышек, и легчайшее отражение облаков растворялось в кильватере. Когда темное небо посветлело и стало голубым, огни постепенно исчезли, растаяли в дневном свете.
Анэмонэ протерла глаза. Снопы солнечного света прорывались сквозь облака, озаряя сиянием половину бухты. Днем потеплело, небо приобрело беловатый оттенок, и Анэмонэ повесила занавески. Возможно, кое-где строчка и была кривоватой, а бахрома неровной, не исключено, что Анэмонэ пропустила где-то отдельные складки, но все равно она чувствовала себя счастливой. При виде того, как солнечный свет струится сквозь кремовую ткань, ей казалось, что это — самые прекрасные занавески на свете. Внезапно ей захотелось показать их кому-нибудь… показать Кику. Ветер вздымал занавески, открывая вид на серебряные крыши, сбегающие прямо к морю.
Анэмонэ решила, что к предстоящему событию может одеться не спеша. Она знала, что даже с учетом дорожных пробок до Исправительного центра несовершеннолетних можно добраться за пятнадцать минут, и поэтому выйти из дому без пятнадцати два. Если окажется, что она пришла слишком рано, у нее останется время побродить по темному, наполненному ненавистью дому. Она поломала голову над тем, что надеть, и в конце концов выбрала белую шелковую блузку и красную расклешенную юбку с легким жакетом. Из туфель она предпочла серые, на плоской подошве. Все вещи были куплены недавно, после тщательного их изучения: Анэмонэ хотела выглядеть не хуже, чем другие девчонки в кондитерской. Кику был не в восторге от ее одежды и не раз говорил, что она одевается слишком крикливо и к тому же во все дешевое. Ему больше нравилась форма, которую носили банковские служащие. Взглянув в последний раз в зеркало, Анэмонэ решила, что на этот раз ее наряд Кику понравится. Установленный на час сорок три будильник зазвенел. Анэмонэ быстро пригладила волосы расческой и надушилась.
