А потом дело дошло и до хлопушек. Кто бы знал, чего нам стоило их добыть! Летом в советских магазинах никаких хлопушек не было и в помине, мы их клянчили и выменивали у всех знакомых, я лично спустила на это дело все свои карманные деньги и еще всевозможные томсойеровские сокровища – несколько настоящих кубинских шариков, театральный бинокль и набор открыток про Африку.
Через неделю Тактик вполне созрел для следующего этапа – спокойный, как сто слонов, он готов был спуститься в любой грохочущий ад. Мы бегали по манежу, вопили, трещали трещотками, а Пашка даже колотил ложкой по тазу, как повар в пионерлагере, но Тактик плевать на нас хотел и реагировал только на Юлькин голос.
Юлька перешла к работе в группе.
У Тактика была дурацкая спортивная привычка – кидаться обгонять любую лошадь, идущую галопом, так что Юльке пришлось и здесь потрудиться. Правда, она была не одинока, еще Пашка мучился с Напалмом, который лез ко всем драться по любому поводу.
Бабай был немногословен: «Не справишься с жеребцом – обрежу». – «Надеюсь, не меня», – проворчал Пашка и стал спасать Напалмовы яйца.
– Ну, давайте, помогите мне, – приставал он к нам с Гешей, – как мне его выучить?
– Да не сепети ты, Паня, – говорил Геша, – вон Монблан – нормальный себе мерин, и Напалму это дело только на пользу пойдет.
– Ага-а, Гешечка, не мое – не жалко, да? Не дам коня уродовать! Тактик же слушается, хоть и жеребец, и Баядер тоже… А какой уж горячий! Глория! Ну ты-то – добрая душа, помоги!
– Так он же будет как собака, – дразнила я Пашку.
– Эх… Пусть уж как собака. Лишь бы целый.
Когда я стала примучивать Напалма, Бабай слова не сказал, но, видимо, для себя как-то этот факт отметил.
Мы с ним намаялись потом, с этим Бабаем, – никогда не знаешь, чего от него ждать. То спокойно все объясняет, а то смотрит молча, будто ты бумажная фигурка, которую он решил прожечь взглядом.
Сколько раз спрашивали новички (ну каждый по одному разу, если честно), на каком таком языке он разговаривает с лошадьми, а он посмотрит как горгулья и ответит так снисходительно: «На родном». И все.
Так мы и не узнали, кто он есть, Бабай наш. Дед мой говорил – цы́ган, Геша говорил – ичкер, много было версий: азербайджанец, аварец и даже румын, – но точно никто не знал.
Бабай теперь все время что-то мутил с лошадьми (дед мой ворчал: «Цы́ган есть цы́ган, чего ты хочешь?»). Часть наших продал, не тронул только «личный транспорт», старичков и крупных коней – Рубрику, Песенку и Монблана – и все время покупал новых. И вот когда пришла новая партия, голов шесть, Бабай сказал Геше:
– Поездите новеньких – ты и твоя сестра. Отберете тех, что нам подходят, да? Ваша работа теперь.
– У малóй опыту не хватает, – засомневался Геша.
– Достаточно, – заявил Бабай, – а чего не знает – тому научится.
И мы с Гешей стали берейторствовать. Отбирали коней харáктерных, сообразительных и отважных – вроде Зоськи. Лошади по большей части были заводские, едва объезженные, приходилось учить самым простым вещам. Но Бабай не хотел брать спортивных лошадей – дольше переучивать, так он говорил.
Для джигитовочной лошади важно несколько странное, даже противоречивое сочетание темперамента и здравого смысла. И вот этих резвых, хитрых, сильных тварей следовало обучить не только элементарным командам – смене аллюров, поворотам и другой ерунде, но и более сложным вещам – спокойно работать в толпе, не обращая внимания на шум и других лошадей, контакту с всадником. Лошадь должна спокойно реагировать на смещения центра тяжести во время трюка, но, в отличие от вольтижировочной лошади, спокойствие и невозмутимость – не основная предпочтительная черта джигитовочной. Джигитовочная лошадь не связана «по рукам и ногам», она идет свободно – по заданному маршруту или произвольно, чаще всего под простым казачьим седлом, трюки выполняются на кураже, так что главным для лошади остаются сообразительность, взаимодействие с седоком, быстрая реакция и чувство ритма.
После пары часов работы с такими партнерами я чувствовала себя так, будто верхом ездили на мне. Я уходила к Геше в каморку и минут сорок просто лежала тряпкой на полу – но охота пуще неволи, я с радостью работала больше, если бы не распроклятая школа.
А усталость что, чепуха. Я стала есть за десятерых, на радость маме, и научилась спать урывками, как собака, в любую свободную минуту.
Тех коней, что не подошли, Бабай снова продавал, а потом привозили новых, и так, пока не набрал эту свою дюжину, плюс купил еще четырех рысистых кобыл, здоровых, серых в яблоках, с широкими спинами.
Рысистые лошади не предназначены, в общем, для того, чтобы ездить на них верхом. Галоп и рысь у них крупные, тряские, всадник чувствует себя шейкером, в котором взбивают какой-то дьявольский коктейль, но мы с Гешей сделали то, что велел Бабай, – научили наших новых орловских девок ходить по кругу ноздря в ноздрю и чинно расходиться и сходиться парами по команде.
– Что за танцы, Омар Оскарович? – спросил Геша.
– Номер буду ставить этим белоглазым, – так он о близнецах говорил, – вольтиж на паре.
– Так взяли бы верховых…
– Ай, верховые – нервные, да? Пусть на этих коровах учатся, там посмотрим.
Благодаря Бабаю наша конюшня снова ожила. К нам стали приходить всякие шишки из городской управы, чиновники, ведающие детскими делами, и даже киношники – казалось, Бабай знаком со всеми и его все знают. Он сделал то, чего так долго не могла добиться Лиля, – нашел удачную концепцию, как сказали бы сейчас, обозвал нашу студию «Школа юных каскадеров» и узаконил наконец наши занятия вольтижировкой. Центральная киностудия взяла над нами шефство, и конкуром мы больше не занимались.
Нас показали по телевизору. О нас написали в газете. Попасть к нам стало практически невозможно – был очень большой конкурс.
Из тех, кто учился у Лили, вернулись еще трое, и Бабай всех взял. Он очень быстро набрал группу совсем маленьких детей, а потом принялся отбирать детей постарше – двенадцати—четырнадцати лет – для нашей группы.
Каждый четверг он устраивал смотры, но приходили к нему не конники, а балетные, гимнасты и дети, занимавшиеся в цирковых студиях.
Бабай набрал еще две группы. С новенькими он обращался очень неровно – кого-то мог выгнать за малейшую провинность, а с кем-то возился подолгу, как с норовистыми лошадьми. Впрочем, никто не был застрахован от оскорбительного «Завтра не приходи, ты мне больше не нужен» – без всяких объяснений.
Через три месяца мы показали первый конный номер на открытии одного кинофестиваля.
Все было отработано, отрепетировано, но не без доли риска (Бабай это любил) – пять из двенадцати детей как раз три месяца назад впервые сели в седло, и, хотя были они тренированными и бывалыми детьми – гимнасты, танцовщики, – это было довольно опасно. Кроме того, двое из солирующей четверки – Денис и один из вернувшихся мальчиков, Егор, работали на новых, едва обученных лошадях – Бабаю, видите ли, приспичило, чтобы все кони были гнедыми.
