— Но я же еще не представил вас Хельке, — запротестовал Марк. — Перед уходом вы должны обязательно переброситься с нею хоть парой слов. Ваша машина где-то рядом?
Машина была рядом. Марк взял у него ключи и отдал служителю, распорядившись подогнать машину к парадному подъезду немедленно. Грэм тем временем был вынужден обмениваться любезностями с молодой миссис Уиншоу — на удивление, та оказалась обескураживающе прелестна. Ему не хотелось, чтобы она ему нравилась: Грэм знал, что она дочь богатого промышленника, печально известного своими нацистскими симпатиями, — однако ее бледная красота и странное кокетство не позволяли относиться к ней иначе даже в такую краткую встречу.
Через несколько минут, рухнув на водительское место у себя в машине, Грэм с облегчением перевел дух. Он был весь в поту. После чего его оглушили ударом по затылку.
Его отвезли в запертый гараж где-то в Клэпеме. Водитель вытащил его из машины, не выключая двигателя, и положил на бетон под самой выхлопной трубой. Четыре или пять раз он пнул Грэма в лицо, а один раз — в живот. Затем снял с него штаны, забрал видеокамеру и попрыгал по его ногам. А после этого вышел из гаража и запер за собою ворота.
Пинок в живот был ошибкой — шок привел Грэма в какое-то полусознательное состояние. Однако несколько минут он был неспособен пошевелиться: хотя тело набиралось сил, кислород в мозгу быстро истощался. В конечном итоге, очень медленно, ему удалось втащить себя внутрь и усадить за руль. Он завелся и дал задний ход, прямо в ворота гаража. Те не поддались, и он пошел на таран снова. Тщетно, но на большее он был не способен.
Однако грохот привлек внимание подвыпившей компании — гулякам удалось взломать ворота и вытащить машину на улицу. Один побежал искать телефон-автомат.
Грэм лежал на мостовой, вокруг столпились незнакомые люди.
Вот он в машине «скорой помощи». Вспыхивает и гаснет мигалка, на лице — кислородная маска.
Вот он в больнице. Очень холодно.
Донесся перезвон Большого Бена.
Я взял мензурки с апельсиновым соком и отнес в кабинетик. Фиона пила медленно и благодарно; я оставил ей половину своего. Она заметила, что я чем-то расстроен, и спросила, в чем дело.
— Только что привезли какого-то парня. Без сознания и вообще довольно плох. Меня это как-то пришибло.
Фиона сказала:
— Прости меня. Ужасно так начинать Новый год.
Я сказал:
— Не говори глупостей.
Она слабела прямо на глазах. Допив сок, откинулась на спину и разговаривать уже не пыталась — пока не появилась медсестра.
— У нас есть прогресс, — радостно сообщила она. — Санитарка пытается найти вам кровать, и, как только у нее это получится, вас перевезут в палату, а доктор Бишоп даст вам антибиотики. Наш дежурный врач доктор Гиллам сейчас очень занята, поэтому посмотрит вас только утром.
На прогресс все это походило не слишком.
— Но кровать ищут уже больше получаса. В чем проблема?
— Нам сейчас всего не хватает, — ответила сестра. — До Рождества закрыли несколько хирургических палат, и дальше все посыпалось, как в домино. Много хирургических пациентов пришлось положить в терапевтические палаты. У нас есть график свободных кроватей, но его нужно постоянно обновлять. Мы, правда, думали, что есть одна незанятая, послали санитарку проверить, а на кровати уже кто-то лежит. Все равно — вам недолго ждать осталось.
— Прекрасно, — произнес я мрачно.
— Однако есть проблема.
— Вот как?
Повисла пауза. Было заметно, что медсестре неудобно об этом говорить.
— Ну, в общем, дело в том, что нам нужен этот кабинет. И я боюсь, вас придется отсюда переместить.
— Переместить нас? Но вы же сами сказали, что нас некуда перемещать.
Оказалось, есть куда. Они вывезли каталку Фионы в коридор, поставили мне стул, чтобы я мог сидеть рядом, и снова оставили нас в покое. На поиски кровати ушло еще полтора часа. В этот промежуток времени врачей нам больше не попадалось: и постоянный стажер, и неуловимая доктор Гиллам были очень заняты, насколько я понимал, новым больным — человеком, которого я наполовину узнал: похоже, его удалось вернуть к жизни. Когда за Фионой пришли санитарки, было уже почти два часа; Фиона выглядела беспомощной и испуганной. Я крепко сжал ей руку и поцеловал в губы. Очень холодные. И посмотрел, как ее увозят прочь по коридору.
* * *
Медсестры настаивали, чтобы я поехал домой и немного отдохнул, но я оказался способен выполнить только первую часть инструкции. Физически я был на грани полного измождения, поскольку всю дорогу от больницы шел пешком и добрался до дому где-то около четырех утра. Но спать хотелось меньше всего на свете: я знал, что в трех или четырех милях от меня в темной палате Фионе тоже не спится: пустым взглядом она упирается в потолок. Почему же ее так долго не могли положить? После того как я нашел Фиону на коленях у гардероба, понадобилось больше пяти часов, чтобы определить ее в больницу; за это время ее состояние явно ухудшилось. Но в халатности медперсонал, насколько я видел, обвинять нельзя: вся атмосфера в больнице была проникнута каким-то неистовым напряжением: «Делаем все, что можем». Почему же так долго?
Я лег, не раздеваясь, не задернув шторы. Ведь такая простая вещь — кровать; по крайней мере, я всегда так считал. Насколько я помнил, за всю жизнь я лишь десяток раз, наверное, не спал на той или иной кровати. В больницах же кроватей должно быть навалом. Для того они и существуют, больницы: просто комнаты, где стоит много кроватей. Да, моя вера в медицину никогда не отличалась твердостью. Медицина бессильна излечить множество заболеваний, но я и подумать не мог, что группе высококвалифицированных врачей и медицинских сестер окажется так сложно переместить больную из одного места в другое: с каталки на кровать. Кто же ответствен за такое положение дел? (Да, Фиона, я по-прежнему верю в заговоры.) Кто тайно заинтересован в том, чтобы усложнить этим людям и без того непростую жизнь?
Мне велели перезвонить в больницу около десяти утра. Нужно ли сейчас сообщать кому-то? Я встал, сходил в квартиру Фионы за ее записной книжкой. Сплошь имена, которых я ни разу от нее не слышал, а под заднюю обложку всунуто письмо с датой: март 1984 г. Вероятно, большинство людей из этой книжки не имели от Фионы никаких вестей лет шесть, а то и семь. Один из них, надо полагать, — ее бывший муж, утвердившийся в вере христианин. Насколько я знал, они друг с другом не разговаривали с самого развода, поэтому его втягивать нечего. Фиона всегда тепло отзывалась о своих сотрудниках, вероятно, следует им позвонить. Но их, конечно, все равно не будет в городе еще пару дней.
Фиона была одинока — очень и очень одинока. Мы оба с ней…
Стол у меня в гостиной был до сих пор накрыт для ужина при свечах. Я все убрал, а потом стал смотреть, как над Баттерси чахло занимается заря Нового года. Когда совсем рассвело, я подумал было принять душ, но удовольствовался двумя чашками крепкого кофе. Перспектива трехчасового ожидания приводила меня в ужас. Я вспомнил мать: как ей удавалось коротать пустые дни, пока отец лежал в больнице. У меня скопились какие-то старые газеты, поэтому я собрал их по всей квартире и сел отгадывать кроссворды. Почти моментально решил с полдюжины тех, что попроще, потом увяз в одном огромном: там требовались словари, справочники и тезаурус. Отвлечься, конечно, не удалось, но все же лучше, чем сидеть просто так. Я продержался до без двадцати девять, потом позвонил в больницу.
Меня соединили с медсестрой, сообщившей, что Фиона до сих пор выглядит «совсем неважно», но я могу навестить ее, если хочу. Я грубо шваркнул трубкой о рычаг, даже не поблагодарив сестру, и едва не сломал себе ногу, когда мчался вниз по лестнице.
* * *
Палата была переполнена, но стояла тишина: большинство пациентов скорее умирали от тоски, чем всерьез болели. Фиона лежала рядом с ординаторской. Сначала я ее не узнал, поскольку нос и рот ей закрывала кислородная маска. Из руки торчал шланг капельницы. Пришлось похлопать ее по плечу, чтобы она поняла, что я здесь.
— Привет, — сказал я. — Я не знал, что тебе принести, поэтому принес виноград. Не очень оригинально.
Фиона сняла маску и улыбнулась. Губы у нее слега посинели.
— Он без косточек, — добавил я.
— Потом поем.
Я взял ее за руку — ледяная — и подождал, пока она сделает еще несколько глотков кислорода.
Фиона сказала:
— Меня переведут. В другую палату.
Я спросил:
— Почему?
— Интенсивная… терапия.
Я изо всех сил постарался, чтобы на лице не отразилась паника.
Фиона сказала:
— Утром они со мной… все сделали. Растянулось на целый час. Кошмар.
