Он надолго задерживается около Афродиты, обнюхивает ее, делая короткие вдохи, словно хочет насытиться ее запахом. Мягко касается ее рукой. Ласкает подбородок, шею, грудь, проводит пальцем по животу. Богиня спокойно стоит.
– Не трогайте ее! – не выдерживаю я.
– Не трогайте ее! Не трогайте ее! – хором подхватывают сатиры.
Царь жестом призывает к тишине. Он поворачивается ко мне, улыбается, заинтересовавшись моей реакцией. Потом снова начинает ощупывать Афродиту. Он гладит бедра и ягодицы богини.
Она по-прежнему не шевелится. Его руки медленно скользят по ее телу, и тут Афродита ударяет его коленом в пах, заросший густым мехом.
От боли Пан падает на колени, его лицо становится багровым. Все сатиры тут же хватают духовые трубки и целятся в Афродиту. Но Пан поднимается с колен, пытаясь через силу улыбнуться. Он приказывает подданным убрать оружие.
Он потирает ушибленное место и забирается на трон.
И через некоторое время разражается хохотом.
Тут же и все остальные сатиры начинают хохотать. Пан взмахивает рукой. Это знак его подданным, что он хочет остаться с нами один.
Сатиры выходят из дворца. Мы чувствуем некоторое облегчение. Очень утомительно все время бояться, что любое твое слово будут без конца повторять.
– Боги-ученики, полубоги и сама богиня любви Афродита? Какая честь для моего скромного царства, которое находится так далеко от Олимпии! Чем обязан?
– Просто экскурсия, – отвечаю я. – Скучно все время сидеть на одном месте.
– Ну да, коровы радуются новому пастбищу, – кивает Пан. – Какие новости? Что происходит по ту сторону горы, в великой Олимпии?
– Все убивают друг друга, – отвечает Эдип. Пан удивляется.
– Что, правда?
– Даже сатиры убивают друг друга.
– Это им наука! Нечего было покидать родину-мать ради чужих стран, – фыркает Пан. – Сатир должен жить вместе со своими.
Он подскакивает к шкафу, который стоит неподалеку. По очереди обнюхивает амфоры, разливает какой-то прозрачный напиток в деревянные стаканчики и подает нам на подносе. Мы с опасением принюхиваемся. Пробуем.
– Похоже на миндальное молоко.
– Нравится? – спрашивает Пан.
– Это восхитительно, – восклицает Эдмонд Уэллс. – Чувствуется даже привкус лакрицы.
– Отлично, я рад, что вы оценили.
– А что это такое?
Пан не отвечает и меняет тему разговора.
– Теперь скажите, зачем вы на самом деле явились сюда, так далеко от Олимпии?
– Мы хотим подняться на Вторую гору. Царь сатиров с удивлением смотрит на нас.
– Мы хотим увидеть Великого Бога-Творца, – говорит Эдип.
Пан заливается смехом.
– Тут нет ничего смешного! – оскорбленно замечает Эдип.
– Увидеть Творца! Разве это не смешно? По-моему, со смеху можно умереть!
– Вы поможете нам подняться на гору? – спрашиваю я.
– А с какой стати я буду это делать?
– Потому что мы вас об этом просим, – говорит Эдип.
– Тогда я вам отвечу: «Нет. Возвращайтесь обратно».
– Для нас нет никакого «обратно». Мы же сказали, Олимпия охвачена войной, – напоминаю я Пану.
Пан подливает нам прозрачный напиток.
– Ну… Это, знаете ли, не моя проблема.
– Оставь, Мишель, – говорит Афродита. – Мы справимся сами. Сумеем подняться на эту гору.
Пан неопределенно машет рукой.
– От вершины нас отделяет ров. Перебраться на ту сторону можно только в одном месте, которое находится посреди леса и скрыто за деревьями. Без нашей помощи вам его найти не удастся. Думаю, вы и через год будете его искать.
– Что ж, тогда помогите нам, – просит Эдмонд Уэллс.
– Как вам известно, на Эдеме существует нечто вроде традиции: «идешь вперед, встречаешь препятствие, преодолеваешь его, идешь дальше». Каждый раз препятствие все сложнее, но ты не должен сдаваться, и иногда даже добиваешься успеха. Это банально, но это закон жизни: идти вперед, развиваться, чтобы в итоге вынести более тяжелые испытания, которые заставляют расти над самим собой. Препятствий, которые нельзя преодолеть, не существует.
– Вы знаете Великого Бога, который живет на вершине горы? – спрашивает Орфей.
– Каждое следующее испытание просто позволяет яснее увидеть, что ждет впереди. Оно не дает возможности немедленно узнать, что находится в самом конце. Это было бы слишком быстро. Удовольствие в том, чтобы постепенно идти вперед, а не в том, чтобы прийти.
Пан поглаживает бородку, словно очень доволен тем, что сказал.
– Ладно, – говорю я. – Давайте сюда ваше чудовище. Мы сразимся с ним и попытаемся победить. Мы уже убили огромную медузу, когда плыли сюда. Так что мы вполне разогреты.
– Испытание не в том, чтобы победить чудовище… Бог снова потирает подбородок, глядя на Афродиту.
– Испытание таково: я держу тебя, ты держишь меня, кто первый засмеется – проиграл.
– Что? Да в это в детском саду играют! – удивляется Орфей.
Вот теперь Пан больше не улыбается.
– Мы, сатиры, больше всего любим секс и юмор. Это не детские игры, а самые серьезные ценности, какие только могут быть.
– Что будет, если мы выиграем? – спрашивает Эдмонд Уэллс.
– Я укажу вам единственную дорогу, по которой можно подняться на гору.
– А если проиграем?
– Вы станете сатирами и останетесь здесь. Только богиня любви останется в прежнем виде, потому что она прекрасна. Но она станет моей сексуальной рабыней.
Я на секунду представляю себя с козлиными копытцами, целый день треплющим девок или повторяющим чьи-то слова. Все-таки какое-то ограниченное существование…
– Почему мы вообще должны проходить испытание? Мне отвечает Эдмонд Уэллс.
– Здесь, как и повсюду на Эдеме, древние мифические существа живут очень долго и страшно скучают. Поэтому любой гость – это повод поразвлечься.
– Совершенно верно! – говорит Пан.
– Это как в доме отдыха, – продолжает Эдмонд Уэллс. – Массовики-затейники давно знакомы между собой и надоели друг другу, а когда появляются туристы, это хоть какая-то возможность разогнать скуку. Особенно если скучать приходится тысячелетиями.
– Точно, – подхватывает Пан. – Это проблема богов. Бессмертие – штука отличная, но в конце концов надоедает. К счастью, время от времени появляются люди вроде вас и удивляют нас чем-нибудь. Удивите меня, и можете идти дальше. Я даже помогу вам. Итак, кто будет играть со мной?
– Я, – отвечает Афродита, – мне терять больше других.
Я не могу позволить ей этого. И я покорно произношу эти глупые слова:
– Нет, играть буду я.
И чтобы отбить у других охоту перебивать меня, я говорю то, чего ни в коем случае не должен был делать: Это будет просто, я помню все шутки раввина Мейера.
