Екатерина Щербакова - Мама! Не читай...

Если дочь не нравится, её нужно убить

Так и шёл день за днём в этом состоянии неопределённости — между счастьем и грустью, негой и тревогой, ощущением полноты жизни и страшным чувством вины... А я, повинуясь этому раздраю, то смеялась, то плакала, то печально пялилась в окно, то танцевала с Женей под нашу любимую музыку... Чувства и мысли противоположной направленности буквально раздирали мою голову на части. Я мечтала, чтобы Шурик перестал страдать и нашёл себе какую-нибудь женщину; чтобы родители познакомились с Женей и подружились; чтобы все были в отличных отношениях, и всем было хорошо. Только тогда я буду полностью счастлива...

Женя меня понимал. По крайней мере, он не обижался на мою грусть и жалел меня. Ангельское у него терпение оказалось, однако! Каждый день он повторял: «Ну, приглашай родителей, в любой день, в любое время! Пусть приедут к нам, хочешь, я заеду за ними на машине?»

— И даже после всех их слов ты готов... дружить с ними?

— Котик, они — твои родители. Мне всё равно, как они ко мне относятся, скажу тебе честно. Но ради тебя, ради твоего спокойствия и счастья я буду белым, пушистым, лояльным и корректным. Считай, что я не помню, что успела наговорить твоя мама. Меня намного больше волнует их отношение к тебе. Вот этого я ни понять, ни принять не могу... Но я это скрою, не беспокойся!

Ночью накануне приезда родителей к нам в гости я почти не спала — нервничала. По правде говоря, я была абсолютно уверена, что Женя не может не понравиться маме и папе: они же всегда страх как ценили в людях интеллигентность, образованность, высокую культуру... Кроме того, они увидят, как я счастлива с ним и, конечно же, уже за это полюбят его. Наивная я, очень глупая женщина!

Женя приготовил потрясающий обед! Он у меня вообще дока и по этой части: и любит, и умеет готовить. Я рядом с ним жалкий ремесленник, а он — художник. Накрыв на стол, мы поехали за родителями. Сказать откровенно, меня колотило от волнения...

Мама окинула нашу квартиру весьма презрительным взглядом и выдала почти с порога:

— Так... Книг в этом доме нет.

Меня перекрючило, а Женя, как я заметила, с трудом сдержал смех.

— Да, такие мы некультурные совсем, — сквозь улыбку произнёс он. — Вы же знаете, я не читатель, я издатель.

— Мам, в Жениной квартире, где его мама живёт, огромная библиотека, — я чувствовала лёгкое раздражение и тревогу, так как ощущала мамин недоброжелательный настрой.

Потом был какой-то натянутый разговор за столом. Мама не меняла выражения лица, так оно у неё и оставалось во всё время разговора — слегка презрительно-насмешливым. Женя был предупредителен и вежлив, хотя это ему давалось явно с трудом. Разговора я не помню, слишком волновалась, только потом Женя мне рассказал, что был удручён уровнем беседы: родители очень много говорили о зелёных человечках, «информационной воде» и прочей дребедени. Я-то привыкла, а вот ему было тяжело... А надо было сдерживаться. Тем более, что он тоже видел «оскал» моей матери. Папа? А что — папа? Папа, как всегда, в этой паре не имел никакого значения и своего лица тоже не имел. Всё решала и определяла мама.

Мы выпили немного винца (слава богу, хоть в этот раз мама не приняла на грудь лишнего), но мне не хотелось, чтобы Женя садился за руль. И мы с ним приняли решение отправить родителей на такси. Женя вызвал машину, узнал, сколько это стоит; мы спустились вниз их проводить и дали им четыреста рублей — столько, сколько нам сказал диспетчер по телефону.

О том, что произошло дальше, мы узнали лишь пару недель спустя от Алисы. Оказывается, машина попала в пробку и долго стояла. А таксист решил слупить с пассажиров лишнее.

— Я тут столько времени теряю, вашу мать! — начал он атаку. — Так что вы мне будете должны больше!

Мои родители лихие и «крутые» только со своими. С шофёрами, обслугой и прочими сильно посторонними людьми они отчего-то робкие и о-о-очень тихие. Кто угодно в этой ситуации послал бы куда подальше нахала, но только не они. В результате они заплатили ему на сотню больше.

А потом мать рассказывала всем (в первую очередь — моей дочери):

— Этот жмот не додал нам на такси сто рублей, можете себе представить, что за человек? Из-за сотни удавится! Ведь прекрасно знал, не мог не знать, сколько это стоит на самом деле! Я его теперь буду звать Швондер, — и она зло смеялась, умножая известный булгаковский антисемитизм на свой собственный, до сей поры дремавший в латентном состоянии.

С тех пор за глаза она его только Швондером и называла. Алиса не раз просила её не делать этого, но всё было бесполезно. Мать распространила это прозвище Жени среди всех знакомых и родственников. Мой бывший муж очень обрадовался такой «находке», подхватил и радостно понёс, потявкивая от удовольствия. Уже очень скоро все они иначе, как «семейка Швондеров» нас и не называли. Обо всём этом мне, как всегда, поведала дочка, которая металась между самыми близкими людьми и уже начала терять представление о реальности, истинном положении вещей. Она запуталась, ведь ей было всего 15 лет.

...Я уже об этом упоминала, но повторюсь: очень быстро в маминой «нетленке» стали появляться отвратительные персонажи еврейской национальности с Жениной по-всякому изуродованной фамилией. Так и сяк мать старалась пристыдить, опозорить, выразить своё отношение к моему любимому человеку, к моему Жене. Почти одновременно у неё «родились» новые для неё персонажи — мерзкие, алчные, злобные дочери, а чуть позже — тошнотворные внучки. Вот так, с помощью своей профессии, писательница сводила счёты с ненавидимой роднёй. Некоторые литературные критики были, как всегда, благосклонны и отмечали эти произведения как талантливые и даже «бесспорно выдающиеся». Хотя с этими критиками можно было бы сильно поспорить, однако не мне, невольному персонажу. Меня обвинили бы в необъективности, предвзятости. Хотя в литературе я кое-что понимаю, а также отдаю себе отчет, что критика ныне оспаривает положение второй древнейшей профессии у журналистики и выполняет любые заказы издательств.

Возможно, именно с этой некрасивой истории с такси и началась Большая Ложь. Большая Ложь о Жене, обо мне, о наших с Женей отношениях...

«...Женя — это жуткий тип (Швондер, естественно), неправедно (а как же ещё?) заработавший свои деньги, на которые купил жену-дуру. Дочь он, естественно, отправил в Лондон (конечно, за какие-нибудь взятки шахер-махерам!), а свою старую мать (вдовствующую королеву клана Швондеров) гноит в квартире на Смоленской.»