Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 152
Следователь нажал на кнопку звонка и сказал вошедшему конвоиру, кивнув на лежащего Есенина:
— В камеру его!
— В одиночку? — спросил Самсонов, помогая Есенину подняться на ноги.
— Нет! — ответил Матвеев, а когда пошатывающегося Есенина конвоир вывел из кабинета, тоном, не терпящим возражений, добавил: — Пусть из наших кто-нибудь с ним посидит. Поэты народ болтливый! На допросы не вызывать, и пусть доктор Перфилье подлечит его. Пьяная драка в их бардачном кафе тянет лишь на статью сто семьдесят шестую — хулиганство. Свидетельства одних твоих милиционеров — говно! Тоньше надо работать, Самсонов! Поэзию его почитай… Узнай про друзей его… Знаешь их? Ганин… Орешин еще…
Самсонов, поглаживая свои кулачища, добавил:
— Всех знаю. Наседкин… Клюев… Кусиков…
— К Устинову приглядеться надо. Вот где может быть дело, понял? А Есенина подержим, пока из его поручителей кто-нибудь не явится. Все! Действуй!
Узкая как склеп камера в тюрьме ВЧК. На койке, свернувшись калачиком спит Есенин.
Из забранного решеткой мутного от грязи выходящего во двор тюрьмы окна послышался рев мотора и вслед за ним раздались выстрелы и истошные душераздирающие крики: «За что?! Будьте вы прокляты!! Убийцы!! Да здравствует революция! Я жить хочу! А! А!»
Есенин очнулся, вскочил с койки и, пошатываясь, подошел к окну. Эти вопли и рев машин образовали какой-то сверхъестественный гул.
«Уж не ад ли это? — промелькнуло у него в голове. — Господи, где я? — Потрясенный услышанным, Есенин отпрянул от окна и, обернувшись, увидел сидящего на койке черного человека. — Что это со мной? Видения какие-то!» Он протер глаза кулаками.
Видение зашевелилось и оказалось соседом по камере.
— Что это? — спросил Есенин, протянув руку к окну.
— Плохо слышишь? Стреляют! Людей стреляют, сволочи!
Лицо Есенина, и без того бледное, стало как мел.
— Как стре… стреляют?
— Как скотину! Без суда и следствия. Достаточно одного доноса, и… финита ля комедия! Се ля ви, мой друг! Отсюда только два выхода: либо ты сознаешься во всем, либо вот! — кивнул он на окно и, откинувшись на кровать, пропел: «И никто не узнает, где могилка твоя!»
Есенин присел на краешек своей койки и растерянно запротестовал:
— Они не посмеют со мной так! Я… Меня лично знают Киров, Фрунзе, Луначарский!.. Вы же не знаете, кто я!
— Знаю! Есенин. Сергей Есенин… Я сразу тебя узнал, как притащили… Уже вторые сутки я за тобой ухаживаю. Горячка у тебя приключилась, Сережа! — Сосед поднялся. — Вот так-то, Сергей Александрович! А до тебя Гумилев здесь сидел… После расстреляли его… в Петрограде. — Сунув руку под подушку, достал кусок хлеба. — На-ка вот, подкрепись. Баланду твою я съел.
Есенин взял протянутый хлеб, втянул носом его запах, зажмурился от удовольствия.
Отщипывая крохотные кусочки, стал осторожно есть, стараясь не разбередить запекшиеся кровью разбитые губы.
— А вы кто? Вас за что сюда?
Сосед встал, с хрустом потянулся.
— По мне разве не видно? Бывший офицер белой гвардии, — сказал он, щелкнув подтяжками на плечах.
— Только за то, что бывший офицер? — Есенин прекратил жевать.
— Для этих инородцев, что власть в России захватили, этого достаточно. Раз офицер, значит, обязательно контра! — Он подошел к окну и прислушался. — Все! Сегодня, наверное, десятка три-четыре… — Офицер истово троекратно перекрестился. — Упокой, Господи, рабов Божьих!
— Я поражаюсь, как вы спокойно об этом говорите, — Есенин положил недоеденный кусок хлеба соседу на подушку.
— Это ваша доля, — сказал офицер, возвращая хлеб Есенину. — Я свою съел. А что до спокойствия… Я боевой офицер и с врагами тоже не церемонился!
Есенин помолчал и неожиданно спросил:
— Почему вы со мной так откровенны?
Офицер будто ждал этого вопроса и заговорил торопливо, точно актер заученную роль:
— Терять мне нечего. Я во всем сознался… Был членом контрреволюционной организации. Не сегодня-завтра меня выведут «погулять» под шум мотора. И потом — вы Есенин! С поэзией вашей знаком и про вас много слышал. Такие люди не могут быть с двойным дном. Ваши стихи — боль за Россию.
Дар поэта — ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
— Вот она, суть творящегося! — продолжал он с пафосом. — Ты гениально все зашифровал! Роза белая — это белая Россия, Белое движение, армия. А черная жаба — это жиды! Ведь так. Есенин? Россию с жидами ты мечтал повенчать на Земле?
— Нет, — крикнул ошарашенный таким напором Есенин. — Я совсем не про это писал! Вообще про нее дурное, и темное, и чистое. Светлое в человеке — вообще! Это символы! Образы! С чего вы Белую армию приплели!
— Да не бойся, Сергей! Одни мы. Видно, Господь мне тебя послал, — снова перекрестился офицер. — Я передам тебе кое-что… Записочку. Я уж отсюда не выйду. А тебя выпустят. Иначе бы не лечили. Обыскивать тебя больше не будут, это точно! Передашь нашим!
— Кому нашим?
— Кусикову, — ответил офицер, гипнотизируя Есенина взглядом, как змея.
— Какому Кусикову? Их двое! — выдержал его взгляд Есенин.
— Старшему, как его? Ну, ты знаешь.
— Сандро? — спросил Есенин.
— Да! Сандро! — обрадовался офицер. — Ему передашь, а он уж знает, куда дальше.
— Я не знал, что Сандро из ваших, — прищурился Есенин.
— Что ты! Он служил в деникинской армии со мной в черкесском полку. В бою краснопузиками был ранен в руку. Он, как и я, ненавидит Советскую власть и коммунистов тоже. Мы хотели с ним бежать к Врангелю…
«А ведь ты не офицер, батенька, а провокатор! Подсадили тебя. Ты — «черный человек»!» — подумал про себя Есенин.
— А тебя-то как зовут? — перебил Есенин.
— Разве я не представился? — рассмеялся офицер. — Головин. Поручик Головин. Николай. Будем знакомы.
— Слушай, поручик, а чего с меня подтяжки сняли, а? — наивно спросил Есенин.
— Чтоб не повесился ненароком.
— А… А с тебя почему не сняли?
Офицер, щелкнув машинально подтяжками, замялся.
— Черт их знает… Забыли, наверное, — фальшиво засмеялся он. — И на старуху бывает проруха.
Есенин зажмурился, ощутив внезапную боль в сердце. Испариной покрылись его лоб и руки. Он рванул рубаху.
«Что же делать? Что же делать мне с ним? Сволочь! Надо бы известить своих. Ах ты… твою мать!» — клокотало в душе Есенина.
— Что с вами? — насторожился офицер. — Вам плохо?
— Да нет. Душно просто. Вспотел, — ответил Есенин, снимая с себя рубашку, напряженно контролируя себя, чтобы случайно не выдать своих мыслей. Сделав усилие, он улыбнулся, медленно встал и, взяв рубашку за рукава, стал обмахиваться ею, как опахалом.
Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 152
