Маргарет Этвуд - Беззумный Аддам

Кроме спецодежды, он получил еще новое имя: Горацио.

— Горацио? — повторяет Тоби.

— Не смешно. Кому-то пришло в голову, что именно так текс-мексиканская семья, проползшая под Стеной, может назвать своего отпрыска в надежде на его лучезарное будущее. Они решили, что я похож на текс-мексиканца, ну или на помесь с соответствующей ДНК. Что, кстати говоря, вскоре оказалось правдой.

— О, — догадывается Тоби. — Пилар сравнила ДНК.

— Точно. Хотя узнал я об этом не сразу. Нас с Пилар не должны были видеть вместе, потому что с чего бы она стала водить со мной знакомство? И вообще, чтобы встретиться, нам пришлось бы существенно нарушить свой распорядок — мы работали в разных сменах. Поэтому, когда я отдал ей мазок слизистой, мы договорились о коде.

Еще раньше, пока я ехал в пломбированном вагоне «Криогения», а Пилар готовила мою новую личность, дезинфектора, и вводила ее в систему, она уже знала, что я буду убирать женский туалет — через коридор от той лаборатории, где работала она. Я был в ночной смене — в ней работали только мужчины, чтобы избежать всякого лапанья и визга, которыми чреваты смешанные коллективы. Поэтому после наступления темноты весь этаж был мой. Я должен был следить за второй кабинкой слева.

— Пилар оставила записку под крышкой бачка?

— Нет, это было бы слишком очевидно. Бачки постоянно проверяли: только безнадежный дилетант положил бы туда что-нибудь важное. Нашим почтовым ящиком был квадратный железный кармашек на стене. Знаешь, какие бывают в женских туалетах, для этих, как их. Ну, которые нельзя спускать в унитаз. Но все равно это была не записка — слишком опасно.

— Значит, сигнал?

Интересно, какой, думает Тоби. Один — да, два — нет. Но два чего?

— Да. Что-то такое, что не бросалось бы в глаза, но и не было бы совсем обычным. Она решила использовать косточки.

— Какие еще косточки? — Тоби представляются мелкие белые косточки животного. Наконец она догадывается. — Вроде персиковых?

— Именно. Таких, которые могли остаться от съеденного в туалете обеда. Некоторые секретарши так поступали — уходили в сортир, чтобы пообедать в тишине и покое, сидя на толчке. Я порой находил в этих ящичках остатки сэндвичей: то шкурку от бекона, то кусок засохшей сырной пасты. В «Здравайзере» на сотрудников постоянно давили, и чем ниже по иерархии, тем давление было сильнее, поэтому они урывали минутку покоя как могли.

— А какие были косточки? — интересуется Тоби. — Какие означали «да» и какие «нет»?

Образ мышления Пилар ее всегда завораживал; Пилар ни за что не взяла бы первые попавшиеся фрукты.

— Персиковая косточка означала «нет» — я не родня преподобному. Финиковая — «да»: не повезло, преподобный — твой папочка, услышь и возрыдай, ибо в тебе по крайней мере половина — от психопата.

Персик кажется Тоби логичным: вертоградари ценили этот фрукт и допускали, что именно персик был тем самым плодом на Древе Жизни в раю. Впрочем, вертоградари ничего не имели и против фиников, да и против любых других фруктов, которые не поливались химикатами.

— Похоже, «Здравайзер» хорошо снабжали, — говорит Тоби. — По-моему, как раз тогда урожаи персиков и яблок сильно упали, когда начали вымирать пчелы. И слив, и разных цитрусовых тоже.

— У «Здравайзера» дела шли в гору. Они просто лопатой гребли деньги — и от витаминов, и от лекарств. Так что могли себе позволить импортные фрукты, опыленные кибернасекомыми. Свежие фрукты были одной из привилегий для работников «Здравайзера». Конечно, только для руководства.

— Так что ты нашел? — напоминает Тоби. — В смысле косточек.

— Персик. Аж две персиковые косточки. Чтобы лучше дошло.

— И что ты почувствовал? — спрашивает Тоби.

— Оттого, что Пилар расстаралась на дорогие фрукты? — он явно избегает разговора о чувствах.

— Оттого, что твой отец оказался тебе не отцом, — терпеливо говорит Тоби. — Что-то ты же должен был почувствовать.

— Ну да, ну да. Я подумал: «Так я и знал»! Я люблю оказываться правым, а кто не любит? И еще я стал меньше переживать из-за того, что я… Ну, знаешь. Превратил его в кисель.

— Ты переживал?! Да будь он даже твой родной отец, он был последней…

— Да, я знаю. Но все же. Родная кровь и все такое. Меня бы это грузило. Но был и негативный момент. Адам. Это уже не так радовало: вдруг, ни с того ни с сего, он оказался мне чужим человеком. То есть не кровным родственником.

— А ты ему сказал?

— Не-а. Для меня он был и оставался братом. Мы с ним срослись головами, как сиамские близнецы. Слишком многое пережили вместе.

— Детка, то, что сейчас будет, тебе не понравится, — предупреждает Зеб.

— Про Люцерну? — догадывается Тоби. Зеб не дурак. Он наверняка давно уже понял, как она относилась к Люцерне, его сожительнице у вертоградарей. Люцерне Противной, что избегала трудиться вместе со всеми на прополке, не любила женских швейных кружков, страдала от постоянных головных болей (удобный предлог), ныла и считала Зеба своей собственностью. Нерадивой мамаше девочки Рен. Люцерне Аппетитной, некогда обитательнице «Здравайзера» и жене высокопоставленного биогика. Люцерне, романтичной фантазерке, что сбежала с благородным разбойником Зебом, насмотревшись фильмов, в которых красавицы поступали именно так.

По словам Люцерны, Зеб был поражен любовным безумием — непреодолимым и неумолимым желанием обладать ею. У него едва глаза не выскочили от похоти, когда он увидел ее в розовом пеньюаре в «НоваТы», где в должности садовника сажал люмирозы. И они слились в страстном безумном объятии сразу же, там же, на влажной от ночной росы траве. Тоби много раз выслушивала эту историю от самой Люцерны, еще у вертоградарей, и с каждым разом проникалась все большим отвращением. Если она сейчас перегнется через перила и сплюнет, то, возможно, попадет на то самое место, где Зеб и Люцерна впервые катались по травке. Или рядом.

— Угу, — подтверждает Зеб. — Про Люцерну. Она появилась в моей жизни как раз в этот момент. Если хочешь, я ее пропущу.

— Нет, — говорит Тоби. — Я никогда не слышала твоей версии событий. Но Люцерна рассказывала мне про лепестки люмироз. Которые ты рассыпал по ее трепещущему телу и все такое.

Тоби старается, чтобы в голосе не звучала зависть, но это очень трудно. Вот по ее собственному трепещущему телу кто-нибудь когда-нибудь рассыпал лепестки? Или хоть думал об этом? Нет. У нее и характер для этого неподходящий. Она бы все испортила, завопив: «Что ты делаешь с этими дурацкими лепестками?» Или засмеялась бы, а это вообще конец всему. Сейчас лучше заткнуться и не комментировать, иначе Зеб ей ничего не расскажет.