— Не пойму, почему ты хочешь насолить мне? Зачем стараешься сделать мне больно? Должна признаться, тебе это удалось. — Голос у меня дрожит.
Я встаю, беру свою спортивную сумку и направляюсь к выходу.
— Я всего лишь предостерегаю тебя. Рассказываю, как обстоят дела, чтобы ты знала, на каком свете ты находишься.
— Большое спасибо.
Ухожу, не прощаясь с ней, и хлопаю дверью. Я рассержена. Теперь-то я знаю, как они ко мне относятся. Все без исключения! Кто я для них? Обычная шлюха, развратница, как говорил их отец, блондинка-потаскуха из Польши. Наконец-то мне ясно, в какое дерьмо я влезла, вот только выхода никакого не вижу.
Иду, нет, почти бегу к дому матери. Да мне и сказать им нечего. Пусть сами возятся со своими родственничками и решают свои нездоровые проблемы.
— Ну, что там? Что?.. — Малика подлавливает меня прямо у дверей.
— Ахмед, Марыся, поехали! — кричу я с порога, а на Малику огрызаюсь в повышенном тоне: — Что, что! Лечиться ей надо. В больнице. Причем долго.
Малика делает шаг назад и злобно смотрит на меня. Окидывает меня взглядом с головы до ног.
— Большое тебе спасибо за помощь. — Она разворачивается и входит в дом.
Мы же на свою ферму возвращаемся молча, без единого слова. Ахмед ни о чем не спрашивает, видимо, шестое чувство подсказывает ему, что меня сейчас лучше не трогать.
Двое суток мы с мужем не разговариваем, а на третью ночь нас будит телефонный звонок. Я вскакиваю в ужасе: это не предвещает ничего хорошего.
— Алло, — говорю еще сонным голосом.
— Может быть, вам интересно будет узнать, что Мириам у меня в клинике, — сообщает Малика совершенно бесстрастным голосом.
— Боже мой!
— Она пыталась перерезать себе вены. Мой хирург уже перевязал ее. Она в безопасности.
— Мы сейчас едем. — Я кладу трубку.
Ахмед уже стоит рядом и перепуганно смотрит на меня.
— Мириам, — произношу я одно только имя, и мы бежим к машине.
В последнюю минуту вспоминаем о Марысе. Заворачиваем дочку в одеяло и кладем на заднее сиденье.
Дорога просто ужасная — темная и скользкая от дождя, но мы преодолеваем ее на головокружительной скорости.
— Она резала вены, — говорю, хотя он ни о чем не спрашивает. — Сейчас она у Малики. Вероятно, ситуация уже под контролем.
— Аллах милосердный, что эта женщина вытворяет?! Сколько же еще позора собирается она навлечь на нашу бедную семью?! Сколько еще нам терпеть?! Чаша переполнена, ой, переполнена! В конце концов, честь семьи важнее всего…
Как понимать его слова? Чего в них больше — страха за любимую сестру или недовольства из-за постоянных неприятностей, которые она доставляет?
У входа в клинику — ни души, дверь наглухо заперта. Ахмед звонит Малике.
— В чем у вас там дело? Мы не можем попасть внутрь! — раздраженно говорит он в трубку.
Через минуту из полумрака появляется какая-то фигура, молча открывает нам дверь и кивком указывает наверх.
В кабинете Малики очень светло. Бледная Мириам с перебинтованными запястьями лежит на кожаном диване. Глаза у нее полуприкрыты, выглядит она словно мертвая.
— Если бы ты, Блонди, сказала нам, что произошло два дня назад, то, может быть, этого удалось бы избежать, — обвинительным тоном заявляет Малика.
— Так, значит, это я во всем виновата? — Я не верю своим ушам.
— Малика, это уже слишком, — неожиданно становится на мою сторону Ахмед. — Все мы знаем, кто здесь виновник. Успокойся и не ищи козла отпущения.
— Но она была у нее, она последняя из родственников разговаривала с ней! — не унимается Малика.
В ее глазах я вижу ненависть — то ли ко мне, то ли ко всему миру.
— Все мы знали, в каком состоянии Мириам. — Ахмед опускает глаза и буравит взглядом пол. — Надо было отправить ее в психбольницу и не стыдиться этого. Такое с каждым может случиться, даже в самой уважаемой семье.
— Ты издеваешься?! — возмущается Малика.
— А что, черт подери, это помешало бы твоей политической карьере, да? Сумасшедшая сестра стала бы пятном на твоей репутации?
— Дело не в том, что сумасшедшая, а в том, что прелюбодейка. — Пойманная на дурных намерениях, Малика начинает огрызаться.
— Не хочу этого даже слушать! — кричит Ахмед, размахивая руками. — Прочь сплетни!
Притворяется ли он, будто ни о чем не знает, или, скорее, не хочет знать?
— Должна тебя просветить: психотерапевтическое лечение заключается главным образом в беседах, групповой терапии и увлеченном копании в грязном белье друг друга, — с удовлетворением подчеркивает Малика.
— Хватит! — Ахмед поворачивается к нам спиной и смотрит в окно, за которым — темнота.
— Ты, разумеется, отдаешь себе отчет, что это лечение закончилось бы для Мириам тюрьмой, а может, и громким судебным процессом, который против нее начала бы полиция нравов или ее муж. Этого ты хочешь для нее и для нас?! Ты что, не знаешь, где мы живем? Не притворяйся филантропом и добреньким братцем. Тебя не было с нами около десяти лет, и мы как-то справлялись, вот и на этот раз сумеем выйти из этой скверной ситуации. — Она делает ударение на каждом слове, и в каждом ее слове слышится упрек.
— И ты, конечно, уже придумала, каким именно образом? — с иронией спрашивает Ахмед.
— Мириам должна принимать лекарства. Успокоительные, веселящие, снотворные… — Малика делает паузу. — Время лечит раны, все проходит, и ее депрессия тоже пройдет. Но без медицинского вмешательства тут не обойтись.
— Ну так в чем же дело? У тебя есть доступ к неплохому ассортименту лекарств, сестрица. Почему, черт побери, ты сразу ей чего-нибудь не прописала?
— Прописать не проблема, важно, чтобы она соизволила их принимать, причем в правильной дозировке, не слишком много и не слишком мало… Вот в чем трудность! До сих пор она даже витамины не пила.
— Нужно это контролировать. Значит, ближайший месяц она будет жить у матери. Уж мама займется ею вплотную. Уверен, она глаз с нее спускать не будет.
Мириам пораженно смотрит то на Ахмеда, то на Малику.
— То есть как это? — слабым голосом спрашивает она.
— Именно так. Так, как должно быть. — Ахмед говорит твердо и решительно.
— Ты шутишь! Я ведь не маленькая.
— Может, и не маленькая, но все еще глупая, потому что до сих пор не в состоянии понять, в какой стране живешь. Это тебе не Америка! — орет Ахмед на всю клинику, в которой ночью, слава богу, никого нет.
— Унялся б ты хоть в такой момент. — Мириам презрительно кривит губы.
— Или будешь жить у матери, или мы отдадим тебя в психушку, а после нее я уж не знаю, куда тебя отправят, меня это, признаться, не интересует. Чтобы спасти остатки чести нашей семьи, придется от тебя отречься, моя милая развратная сестрица.
