цыганским крестом—двумя пальцами, указательным и средним,— заранее принимая провал, чтобы судьба наперекор этому принесла успех.) Когда я рассказала, что все в порядке, что мы поедем за море, что там нас ждут триумфы, ученики мои словно ожили,— признаюсь, они пали духом, когда несколько месяцев назад не состоялась моя поездка в Ныо-Иорк, я не сказала им из гордости, что пала жертвой неумолимого Маккарти. Париж вообще привлекает негров и темных мулатов, ибо там их не держат в невидимом гетто. Мужчины не должны обедать в ресторанах для черных, женщины— причесываться в специальных парикмахерских. Там все иначе. Прежде всего, перед ними вставала Жозефина Бэкер, уже ставшая тотемом (J’ai deux amours, шоп pays et París...!), потом 1 У меня две любви, моя страна и Париж (франц.). 340
припоминали, как прославился в Париже негр по прозвищу Перец, бывший грузчик, он танцевал кубинские танцы в кабаре на Пигаль и на улице Фонтэн, и просто сказочную историю Марино Баррето, довольно светлого мулата, которого взяла в любовники английская герцогиня, знатнейшая из знатных, и, когда он расставался с ней, посылала ему в Париж (тут и начинается мифология) самолетами, для того и нанятыми, дорогие флаконы лаванды, ибо музыкант этот, игравший когда-то в испанском фильме «Негр с белой душой», с трудом привыкал к шикарному фраку, крахмальной манишке и сверкающему цилиндру... Теперь на Пласа-Вьеха кипела работа, больше того — каждый день ко мне приходили те, кому хотелось показать, что и они способны к искусству, которое, после долгих сомнений, приняли всерьез. Прежде чем смотреть, годятся ли они мне, я посылала их к Каликсто, который восседал за огромным столом с великолепным пресс-папье и величественной чернильницей и отбирал тех, у кого есть настоящий темперамент, пока—очень скоро — мы не вывесили объявление: «На этот сезон в труппе мест нет». («У тебя лицо совсем другое»,— сказал мне Энрике в день приезда, когда я вышла к нему из таможни. И впрямь, лицо мое изменилось, ибо в полете я многое передумала. Теперь я знала, что с Европой меня ничто не связывает. Я могу возвращаться туда сколько угодно, чтобы показать свою работу и получить оценку в высшей степени тонких (да, ничего не скажешь...)-зрителей. Но жизнь моя, судьба, работа, дар мой и самая глина, над которой я тружусь,— здесь, на Кубе. И все как нельзя лучше помогает мне воплотить мои мечты. Теперь я поняла, что первая школа, которой я пренебрегала из-за легкого отношения к балету светских моих учениц, очень полезна мне, иначе просто не на что было бы содержать вторую. Деньги молодых буржуазок помогают учить и тренировать «совет нечестивых», как называл Гаспар моих будущих звезд. Сообщающиеся сосуды... Сколько жидкости в одном—столько и в другом. Значит, надо подбодрить Сильвию с Маргаритой и чаще наведываться самой, присматривать за классом, это окупится. «У тебя лицо другое»,— сказал Энрике. Да, правда, я изменилась, я отдохнула от забот, и ночью мы любили друг друга преданно и пылко, как вначале. А потом беседовали, словно влюбленные, вполголоса, лежа рядом. И вдруг Энрике спросил такое, что я расхохоталась: «Слушай, что там пишут о Бандунгской конференции?»— «Как? Бандунгской? Где же это? Ах, да! В Индонезии. Какой-то съезд, там выступал Неру и китаец Чжоу Эньлай. Нет, 341
ничего такого не читала. Пойми ты, я балетная дура, никогда не разберусь в политике»...) Работала я так самозабвенно, что на сей раз зима застала меня врасплох, тогда как прежде я всегда замечала первые ее признаки. Впрочем, на этот раз меня, пожалуй, поразило даже больше, чем обычно, то обновление красок и далей, которое она внезапно приносила в город. Явившись однажды с Бермудских островов, где циклоны сотрясают так часто и Калибанов, и Просперо, великолепная карибская зима преображает мир, заливая его прозрачным, чистым, равномерным светом, в котором меркнут трепетные дымки, порожденья той летней поры, когда жара оседает в тупике, в закрытом дворике, на клумбах парка; здания и перспективы, объемы и расстояния вступают в новые отношения. Недвижный, негустой, сияющий от зари до зари свет придает строгость теням — нет, проекциям — колонны, карниза, какой-нибудь истинно римской вазы, стоящей на углу плоской крыши, среди развешанных на просушку простынь и скатертей. В таком ясном сиянии все казалось чистым и четким, дальнее приближалось, светлели старые стены, пористыми становились морские камни собора, сверкала беленая ограда. Когда я глядела на другой берег порта, мне представлялось, что крепости подступили за несколько часов совсем близко, ко мне в руки, во всей мощи выпуклых контрфорсов над тихой водой, еще вчера тревожной и беспокойной, сегодня же — густо-синей, пусть с легкой искрой (игра пузырей, всплеск рыбы?), но мирной и величавой, как витраж. Карибской зимой город вышел мне навстречу, чистый и ясный, словно очерченный, и когда я ехала в маленькой машине от Пласа-Вьеха к парку, вдоль моря, дома как будто поворачивались передо мной, показывая себя со всех сторон, как иногда показывают себя предметы у Брака и Гриса. Барочный по духу своему, город становился похожим на полотно кубиста под милостивым северным ветром, утверждавшим свою власть, понижая температуру на граду с-другой, чего хватало/однако, чтобы дамы поважнее вынули чернобурок из шкафа, где эта бедная лиса томилась в спячке, пропитываясь нафталином, которым она и пахла на первой прогулке, после долгого сна... Вот так и мы на Пласа-Вьеха проснулись от спячки, хотя недолгой, пробудились от дремоты, окутывавшей нас в первые месяцы этого года, когда мы отрабатывали па и позы перед единственными зрителями — нашими отражениями в зеркале. Теперь мы работали пылко и самозабвенно, то и дело отирая шею махровым полотенцем, так мы старались. И меньше слыша342
лось: раз, два, три, и раз, и-и-и-и два, и-и-и-и три, мы перешли от классики к 2/16, 3/16, 5/16, 2/8 «Священной пляски», где тело меньше подчинено счету, его сама собой несет музыка, которую все знают на память—и* этого мы добились. Пока Мирта, танцевавшая главную партию и помогавшая мне ставить балет, разбиралась с труппой в партитуре, сама я в задней комнате, где были и станки, и зеркало, работала над «Направлением» Вареза с восемью танцовщиками — четверо мужчин, четыре девушки,— и особенно отличались у меня Филиберто и Серхио, друзья Каликсто, которых он как следует оттренировал. Тут проблема была другая: если в «Весне» я противопоставляла группы, двигавшиеся в лад или наперекор друг другу, то здесь мерные удары создают ощущение непрерывности, и надо создать непрерывность танца, сплетая всплошную сольные па и приноравливая
