class="p1">Ругон говорил об императоре. Широким жестом, медленно и торжественно, он раскинул руки, словно желая напомнить недавнюю сцену в храме, и больше ничего не добавил. Друзья вокруг него тоже молчали. Они как бы совсем затерялись в уголке площади. Мимо них все более густой толпой шли люди – судьи в мантиях, офицеры в парадной форме, чиновники в мундирах, – все с нашивками, орденами, позументами; шли по усеянной цветами площади, среди криков лакеев и грохота отъезжавших экипажей. Слава империи, достигшей своего зенита, парила в пурпурных лучах заходящего солнца. Башни Нотр-Дама, розовые, еще полные звуков, казалось, возносили на вершину величия и покоя будущее царствование младенца, окрещенного под их сводами. Но роскошь крестин, звон колоколов, развернутые знамена, ликующий город, сияющие чиновники рождали лишь безмерную алчность в обойденных друзьях Ругона. Он сам, впервые ощутивший холод немилости, был бледен и в душе завидовал императору.
– До свидания, я ухожу, нет больше сил терпеть эту скуку, – пожав всем руку, сказал Дюпуаза.
– Что с вами сегодня? – спросил его полковник. – Вы исходите злобой.
– А почему мне быть веселым? – спокойно бросил на ходу супрефект. – Я прочитал сегодня утром в «Монитёре» о назначении этого болвана Кампенона в префектуру, обещанную мне.
Все переглянулись. Дюпуаза прав, этот праздник не для них. Как только родился наследник, Ругон посулил им золотые горы ко дню крестин: Кан должен был получить концессию, полковник – командорский крест, госпожа Коррер – табачные лавочки, о которых она хлопотала. И вот все они стоят, сбившись в кучку на углу площади, и руки у них пусты. Они взглянули на Ругона с таким упреком, с таким отчаянием, что он гневно передернул плечами. Когда наконец его карета подъехала, он резко втолкнул в нее Клоринду и, не произнеся ни слова, с силой захлопнул за собой дверцу.
– А вот и Марси под аркой, – шепнул Кан, увлекая за собой Бежюэна. – До чего спесив, каналья! Да отвернитесь же! Недостает еще, чтобы он не ответил нам на поклон.
Делестан поспешно сел в карету и велел ей следовать за экипажем Ругона. Бушар остался было ждать жену; потом, когда собор совсем опустел, весьма удивленный супруг удалился вместе с полковником, которому тоже надоело разыскивать своего Огюста. Госпожа Коррер ушла под руку с драгунским лейтенантом – земляком, в какой-то мере обязанным ей эполетами.
Тем временем Клоринда в карете Ругона с восхищением говорила о крестинах, а он слушал ее, сонно откинувшись на подушки. Ей довелось видеть, как в Риме празднуют Пасху; сегодняшняя церемония была не менее грандиозна. Девушка объяснила, что религия для нее – это приоткрытый уголок рая, где Бог Отец, подобный солнцу, восседает на троне среди сонма блистающих ангелов – прекрасных юношей в золотых одеждах. Потом она вдруг прервала болтовню:
– Вы придете сегодня вечером на банкет, который городские власти дают в честь их величеств? Говорят, там будет неслыханное великолепие.
Она уже получила приглашение. На ней будет розовое платье, усеянное незабудками. С ней поедет де Плугерн, потому что ее мать не хочет больше выезжать по вечерам из-за мигреней. Клоринда замолчала и затем неожиданно задала новый вопрос:
– С каким это судьей вы только что разговаривали?
Вздернув подбородок, Ругон выпалил единым духом:
– Господин Белен д’Оршер, пятидесяти лет, происходит из семьи законоведов, был товарищем прокурора в Монбризоне, королевским прокурором в Орлеане, главным прокурором в Руане, состоял в пятьдесят втором году членом смешанной комиссии, был переведен в Париж в качестве советника Кассационного суда, наконец, сейчас является его председателем… Да, чуть не забыл: подписал декрет от двадцать второго января тысяча восемьсот пятьдесят второго года о конфискации имущества Орлеанского дома. Вы удовлетворены?
Клоринда расхохоталась. Он издевается над ней, потому что она хочет все знать, но разве запрещено интересоваться людьми, с которыми, может быть, придется встретиться? Она ни словом не обмолвилась о мадемуазель Белен д’Оршер и вновь заговорила о банкете в ратуше. Праздничную галерею собираются убрать с необычайной роскошью; за обедом все время будет играть оркестр. О Франция – великая страна! Нигде – ни в Англии, ни в Германии, ни в Испании, ни в Италии – она не видала более веселых балов, более ослепительных придворных празднеств. Поэтому, восторженно заявила Клоринда, теперь выбор ее сделан: она хочет стать француженкой.
– Солдаты! – воскликнула она. – Взгляните, солдаты!
Карете Ругона, ехавшей по улице Сите, пришлось остановиться у моста Нотр-Дам и дать дорогу полку, который проходил по набережной: неказистые пехотинцы, ряды которых совсем расстроились из-за деревьев, посаженных вдоль тротуара, плелись как стадо баранов. Весь день они сдерживали толпу. Лица их горели от жаркого полуденного солнца, ноги были в пыли, спины горбились под тяжестью ранцев и ружей. Им до того надоело возиться с неугомонной толпой, что до сих пор с их физиономий не сошло выражение тупой растерянности.
– Обожаю французскую армию! – восхищенно сказала Клоринда, наклонившись, чтобы лучше рассмотреть солдат.
Ругон, как будто очнувшись, тоже смотрел. По уличной пыли шагала сейчас мощь Империи. На мосту постепенно образовался затор, но кучера почтительно пережидали, а господа в придворных костюмах высовывались из окон карет и неопределенно улыбались, окидывая растроганным взором солдатиков, измученных долгим стоянием на ногах. Сверкавшие на солнце ружья озаряли празднество.
– Вы видите там, в заднем ряду? – снова воскликнула Клоринда. – Целая шеренга безбородых! До чего они милы!
В приступе нежности она обеими руками послала из кареты воздушный поцелуй. Она старалась, чтобы ее не увидели. Ей хотелось в одиночестве наслаждаться своей радостью, своей страстью к вооруженной силе. Ругон отечески улыбнулся: впервые за этот день он тоже испытал удовольствие.
– Что там еще случилось? – спросил он, когда карета обогнула наконец угол набережной.
На тротуаре и мостовой толпился народ. Карете опять пришлось остановиться. Кто-то из зевак объяснил:
– Какой-то пьяница оскорбил солдат. Его схватили полицейские.
Когда толпа расступилась, Ругон увидел мертвецки пьяного Жилькена, которого держали за ворот двое полицейских. Краснолицый, с обвисшими усами, он все же не терял добродушия. Полицейским он говорил «ты», величая их «своими ягнятками», и объяснял, что все послеполуденные часы он спокойно просидел в соседнем кафе вместе со своими приятелями-богачами. Можно навести справки в театре «Пале-Рояль», куда Шарбоннели отправились смотреть пьесу «Крестильные конфеты»; они, разумеется, подтвердят его слова.
– Отпустите меня, шуты! – неожиданно завопил он, выпрямляясь. – Кафе тут, рядом, разрази вас гром! Идемте со мной, если не верите. Солдаты оскорбили меня, понимаете? Там был один щупленький, который смеялся надо мной. Ну, я и ответил ему. Но оскорблять французскую армию? Никогда! Спросите у императора про Теодора, и увидите, чтó он вам скажет. Хороши вы тогда будете, черт возьми!
Публика забавлялась и хохотала. Полицейские
