кончать работу. Я кое-что подготавливаю.
Он пожал мужчинам руки, галантно поцеловал у Клоринды запястье повыше перчатки. Безукоризненно одетый, он с улыбкой взялся за спинку кресла. Однако в том, как был застегнут его сюртук, чувствовалась претензия на суровое достоинство.
– Кстати, – обратился он к хозяину дома, – могу порекомендовать вам для вашего труда одну статью об английской конституции – с моей точки зрения, весьма занятную, – которая появилась в одном венском журнале… Как подвигается ваша работа?
– Медленно, – ответил Ругон. – Я пишу сейчас главу, с которой никак не могу сладить.
Он, как всегда, испытывал острое удовольствие, заставляя молодого депутата болтать. Через него он узнавал все, что происходит в Тюильри. Уверенный, что в этот вечер Ла Рукету было поручено выведать его мнение о победе официальных кандидатов, он не произнес ни единой фразы, которую можно было бы передать, но сумел вытянуть из молодого человека множество сведений. Прежде всего он поздравил Ла Рукета с переизбранием. В дальнейшем, сохраняя свой обычный добродушный вид, Ругон поддерживал беседу лишь кивками. Ла Рукет, довольный тем, что завладел разговором, не закрывал рта. Двор вне себя от радости. Император узнал о результатах выборов, находясь в Пломбьере; по слухам, после получения депеши он был вынужден сесть – у него подкосились ноги. Однако победа была отравлена серьезным беспокойством: Париж проголосовал с чудовищной неблагодарностью.
– Ну, на Париж наденут намордник! – пробормотал Ругон, опять подавляя легкую зевоту, словно скучая и не находя ничего интересного в потоке слов Ла Рукета.
Пробило десять часов. Госпожа Ругон, выдвинув на середину комнаты столик, подала чай. В это время гости обычно разбивались на отдельные группы. Перед Делестаном, который никогда не пил чая, считая этот напиток возбуждающим, стоял с чашкой в руке Кан и рассказывал новые подробности о своей поездке в Вандею; самое важное для него дело – концессия на железную дорогу из Ниора в Анжер – находилось в прежнем состоянии. Каналья Ланглад, префект Де-Севра, имел дерзость использовать его проект как предвыборный козырь в пользу нового официального кандидата. Ла Рукет проскользнул к дамам и стал что-то им нашептывать, вызывая у них улыбки. Отгородившись креслами, госпожа Коррер оживленно беседовала с Дюпуаза – она расспрашивала о своем брате Мартино, кулонжском нотариусе. Дюпуаза рассказал, что встретил его как-то у церкви: он совершенно не изменился, у него был все тот же внушительный вид, то же холодное лицо. Когда госпожа Коррер затянула свои нескончаемые жалобы, он ехидно посоветовал ей не соваться к брату, ибо госпожа Мартино поклялась выставить ее за дверь. Госпожа Коррер допила чай, задыхаясь от злости.
– Ну, дети мои, пора спать! – отечески заявил Ругон.
Было двадцать пять минут одиннадцатого; он дал своим гостям пять минут сроку. Постепенно все начали расходиться. Ругон проводил Кана и Бежюэна, женам которых госпожа Ругон всегда передавала приветы, хотя встречалась с ними не чаще двух раз в год. Он вежливо подтолкнул к дверям Шарбоннелей, весьма тяжелых на подъем. Увидев, что хорошенькая госпожа Бушар уходит в сопровождении д’Эскорайля и Ла Рукета, он повернулся к ломберному столу со словами:
– Послушайте, господин Бушар, вашу жену похищают!
Но столоначальник не слышал и объявил игру:
– Пять треф от туза – неплохо ведь, правда? Три короля тоже годится…
Ругон своими большими ручищами отобрал у них карты.
– Довольно, убирайтесь! – заявил он. – И не стыдно вам так кипятиться? Послушайте, полковник, будьте благоразумны.
Это повторялось каждый четверг и каждое воскресенье. Он прерывал их в самом разгаре игры, иногда даже гасил лампу, для того чтобы они бросили карты. Они отправлялись домой разъяренные, продолжая ссориться на ходу.
Делестан и Клоринда уходили последними. Клоринда ласково сказала Ругону, пока муж повсюду искал ее веер:
– Напрасно вы совсем не гуляете – так можно и захворать.
Он равнодушно и покорно махнул рукой. Госпожа Ругон собирала чашки и чайные ложечки. Когда Делестаны прощались, он откровенно зевнул во весь рот. Желая соблюсти вежливость и делая вид, что этот вечер отнюдь не показался ему таким уж томительно-скучным, он заметил:
– Черт возьми! Я отлично буду спать сегодня ночью!
Так проходили все вечера. В гостиной Ругона царила «смертная тощища», по выражению Дюпуаза, который находил также, что теперь там «чересчур пахнет ладаном». Клоринда вела себя с Ругоном как послушная дочь. Частенько она одна заходила на улицу Марбёф под предлогом какого-нибудь дела. Она весело говорила госпоже Ругон, что приехала «поухаживать» за ее мужем, и та, улыбнувшись бледными губами, на долгие часы оставляла их вдвоем. Они мило болтали, видимо позабыв о прошлом, и по-приятельски пожимали друг другу руки в том самом кабинете, где в прошлом году Ругон так терзался страстью. Теперь они больше об этом не вспоминали и вели себя спокойно и непринужденно. Порою он поправлял на ее висках пряди вечно растрепанных волос или освобождал застрявший среди кресел непомерно длинный шлейф ее платья. Однажды, когда они шли по саду, любопытство подтолкнуло ее заглянуть в конюшню. Она вошла туда и с улыбкой взглянула на Ругона. Заложив руки в карманы, он ограничился тем, что сказал тоже с улыбкой:
– Да, иной раз делаешь глупости!
При каждом визите он давал ей полезные советы. Он расхваливал Делестана и говорил, что Делестан, в общем, отличный муж. Клоринда рассудительно отвечала, что уважает его; по ее словам, у него не было никаких оснований жаловаться на нее. Она прибавила, что ей даже не хочется кокетничать, – так оно действительно и было. Во всех ее словах сквозило полное равнодушие, даже презрение к мужчинам. Когда при ней рассказывали про какую-нибудь женщину, любовникам которой не было числа, она по-детски удивленно раскрывала глаза и спрашивала: «Значит, это ей нравится?» По целым неделям забывая о своей красоте, Клоринда вспоминала о ней, лишь когда нужно было пустить ее в ход; тогда молодая женщина пользовалась ею как оружием. Поэтому подчеркнутая настойчивость, с какой Ругон возвращался к одной и той же теме, советуя ей сохранять верность Делестану, выводила ее из себя.
– Оставьте меня в покое! – кричала она. – Очень это мне нужно… В конце концов, вы просто обижаете меня!
Однажды она прямо заявила:
– Ну хорошо, а если это случится, вам-то что? Вы ведь тут ничего не теряете.
Он покраснел и на некоторое время прекратил разговоры об обязанностях, свете и приличиях. От былой страсти в его сердце осталась одна лишь непрерывная лихорадка ревности. Он дошел до того, что начал следить за Клориндой в тех домах, где она бывала. Узнай он о малейшей интрижке, он, наверное, предупредил бы мужа. Впрочем, когда Ругон оставался наедине с Делестаном, он твердил ему о необходимости быть
