сообщил адвокату, что землю надо продать немедленно и его друг Робартс уже должен был разъяснить это все матушке. Затем адвокат написал леди Лофтон, чье согласие требовалось непременно, но та, увы, еще ничего об этом деле не слышала.
В ее глазах продажа семейной земли была ужасна; ужасно, что молодому человеку с доходом пятнадцать-двадцать тысяч не хватает денег, ужасно, что сын сам ей не написал, ужасно и то, что ее священник, которого она сама выбрала сыну в друзья, замешан в эту историю, знает то, чего не знает она, служит посредником в скверных делишках ее сына. Все было ужасно, и леди Лофтон сидела нахмурясь, с тяжелым сердцем. Что до нашего бедного священника, мы можем сказать, тут он если в чем и провинился, то лишь в недостатке храбрости, из-за которого так и не исполнил поручение друга.
– В чем дело, Фанни? – спросила леди Лофтон, едва дверь отворилась. – Юстина, если тебе что-нибудь от меня нужно, я через полчаса спущусь.
– Фанни получила письмо и хочет поговорить о нем тотчас же, – сказала леди Мередит.
– Что за письмо, Фанни?
У бедной Фанни душа ушла в пятки; письмо она держала в руке, но еще не решила, показывать ли его леди Лофтон.
– От мистера Робартса, – проговорила она.
– Что ж, думаю, он задержится в Чолдикотсе еще на неделю. Меня это нисколько не огорчит, – ответила леди Лофтон довольно резко, ибо по-прежнему думала о ферме в Оксфордшире. Неблагоразумие молодых – острый нож благоразумию старших. Не было женщины менее скупой, менее жадной, чем леди Лофтон, но продать семейную землю для нее было все равно что отрезать кусок от сердца.
– Вот письмо, леди Лофтон, быть может, вам лучше его прочесть.
И Фанни протянула ей письмо, вновь оставив приписку у себя. В гостиной она несколько раз перечитала каждое слово, но так и не поняла, хочет ли муж, чтобы письмо показали леди Лофтон. В любом случае он защищал себя лучше, чем сумела бы она, так что, наверное, пусть ее милость прочтет все сама.
Та заглянула в письмо и нахмурилась еще сильнее. Она и до того была настроена против его автора, и все прочитанное лишь усиливало ее предубеждение.
– О, так он едет в епископский дворец? Что ж, он вправе сам выбирать себе друзей. «Гарольд Смит, один из здешних гостей»! Какая жалость, голубушка, что он не познакомился с мисс Прауди до встречи с вами, а то ведь мог бы стать епископским капелланом! Гатерумский замок! Он что, и туда едет? Тогда я должна сказать честно, Фанни, я больше не желаю его знать.
– О, леди Лофтон, не говорите так, – со слезами на глазах проговорила миссис Робартс.
– Мама, мама, не надо так говорить, – взмолилась леди Мередит.
– Но, дорогая, что мне сказать? Я не могу говорить иначе. Вы же не хотите, чтобы я лгала? Человек вправе сам выбирать друзей, но нельзя водиться с двумя разными кругами, во всяком случае, если к одному принадлежу я, а к другому – герцог Омниум. Епископ едет! Больше всего на свете я ненавижу лицемерие.
– Но тут нет лицемерия, леди Лофтон.
– А я, Фанни, говорю, что есть. «Отложить свою защиту»! Скажите пожалуйста! Зачем человеку оправдываться перед женой, если он поступает благородно? Его собственные слова его обличают. «Ошибкой было бы не поехать»! Кто из вас станет меня убеждать, будто мистер Робартс и впрямь считал себя обязанным ехать? Это лицемерие, никак иначе не назовешь.
Но к этому времени бедная плачущая жена уже утерла слезы и приготовилась дать отпор. Чрезмерная суровость леди Лофтон придала ей храбрости. Она знала, что обязана защитить мужа от нападок. Будь леди Лофтон помягче, миссис Робартс не нашла бы, что возразить.
– Мой муж, возможно, неосмотрителен, – сказала она, – но он не лицемер.
– Очень хорошо, дорогая, тебе виднее, однако, на мой взгляд, это очень похоже на лицемерие. Не правда ли, Юстина?
– Мама, пожалуйста, умерь свои чувства!
– Умерить! Прекрасно! Как умерить свои чувства, когда тебя предали?
– Вы же не хотите сказать, что мистер Робартс вас предал? – спросила жена.
– О нет; конечно нет. – И она продолжила читать письмо. – «Все бы сочли, что я беру на себя право судить герцога». Разве он не мог бы теми же словами оправдать визит в любой дом королевства, сколько угодно непотребный? Мы все в каком-то смысле должны друг друга судить. «Кроули»! Походи он чуть больше на мистера Кроули, это было хорошо для меня, для прихода, да и для вас, голубушка. Да простит меня Бог, что я его сюда пригласила. Больше мне нечего сказать.
– Леди Лофтон, я должна сказать, что вы очень к нему несправедливы… очень несправедливы. Я не ждала такого от друга.
– Дорогая, вы должны бы знать, что я не стану кривить душой. «Написал Джонсу»… да, легко написать бедному Джонсу. Пусть бы лучше написал Джонсу и препоручил ему все свои обязанности. Тогда он мог бы стать домашним капелланом у герцога.
– Я уверена, мой муж исполняет свои обязанности не хуже любого другого священника в епархии, – ответила миссис Робартс, вновь заливаясь слезами.
– А вы должны учить за него в школе, вы и миссис Подженс. Что ж, раз здесь его младший священник, жена и миссис Подженс, я вообще не знаю, зачем ему возвращаться.
– Мама, – сказала Юстина, – пожалуйста, пожалуйста, не будь с ней так строга.
– Дай мне дочитать, дорогая. А, вот и про меня. «Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду». Он не предполагал, что вы покажете мне это письмо.
– Вы так думаете? – Миссис Робартс протянула руку за письмом, которое леди Лофтон вовсе не собиралась возвращать. – Я сочла, так будет лучше, я правда так считала.
– Позвольте мне уж дочитать до конца. Что? Он смеет слать мне свои нахальные шутки? Да, я вряд ли когда-нибудь полюблю доктора Прауди. «Вопрос долга»! Ну, ну, ну. Не прочла бы своими глазами, не поверила бы. «Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон»! И хорошо, если б так сказали. Людям, годным для этого прихода, не место в доме герцога Омниума. И я думала, он понимает это лучше кого бы то ни было. Я обманулась, вот и все.
– Он ничем вас не обманул, леди Лофтон.
– Надеюсь, он не обманет вас, голубушка. «Еще деньги»… да, ему наверняка понадобятся еще деньги. Вот ваше письмо, Фанни. Оно меня очень огорчило. Больше ничего сказать не могу.
И она, сложив письмо, вернула его миссис Робартс.
– Я думала,
