спешить. Церемония прошла в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер и была очень скромной. Лондон к тому времени опустел, и за теми немногими, без кого нельзя было обойтись, послали в деревню. Посаженным отцом невесты стал доктор Изимен, подружками – две ее компаньонки. Приехали молодой мистер Грешем с женой и миссис Гарольд Смит, которая не собиралась бросать подругу с переменой в ее семейной жизни.
– Мы будем звать ее не мисс Данстейбл, а миссис Торн, а больше, думаю, ничего не изменится, – уверяла она.
Для миссис Гарольд Смит и впрямь, наверное, ничего не изменилось, однако для главных участников изменилось очень многое.
Доктор и его жена заранее условились, что она сохранит лондонский дом и будет жить там в сезон, когда сочтет нужным, а он – приезжать к ней, когда сам захочет, в деревне же, напротив, хозяином будет он. Они собирались построить усадьбу в Чолдикотских угодьях, а до тех пор жить в старом грешемсберийском доме. Дом этот был очень мал, но миссис Торн при всем своем несметном богатстве им не гнушалась. Тут выяснилось, что мистер Соуэрби не будет жить в Чолдикотсе, и на втором году брака они, заново обустроив усадьбу, перебрались в нее. Теперь в графстве их называли доктор и миссис Торн из Чолдикотса, в отличие от знаменитых Торнов из Уллаторна в Восточном Барсетшире. Здесь они жили, пользуясь уважением всех соседей, в дружбе и с герцогом Омниумом, и с леди Лофтон.
– Конечно, мне будет печально увидеть дорогие моему сердцу старые аллеи, – сказала миссис Гарольд Смит под конец лондонского сезона, когда миссис Торн пригласила ее в Чолдикотс; говоря, она поднесла к глазам носовой платок.
– Что поделать, дорогая? – сказала миссис Торн. – Я не могу их вырубить, доктор мне не позволит.
– Ах нет, не вырубайте их, – вздохнула миссис Гарольд Смит и, невзирая на свои чувства, все-таки приехала в Чолдикотс.
Однако лорд Лофтон дождался своего счастья лишь в октябре – если исполнение желаний считать бо́льшим счастьем, чем предвкушение. Я не скажу, что радости брака – плод Мертвого моря, который во рту обращается в пепел. Такой сарказм был бы совершенно несправедлив. И все же разве не правда, что сладчайшая часть любовного пира остается позади с церемонией у брачного алтаря? Самое свежее благоухание цветка, дивное и неповторимое, улетучивается еще до того, как молодые выходят из церкви, исчезает вместе с девичьей фамилией – ему нет места в основательной семейной жизни. Любить жену и быть любимым ею – обычный удел мужчины и даже его строгая обязанность. Однако любить юность и красоту, тебе не принадлежащую, знать, что тебя обожает нежное существо, еще таящее свое чувство от мира чуть ли не как незаконное, – можно ли назвать счастливцем того, для кого это волшебное время позади? Нет; муж, идущий от алтаря, уже проглотил самое изысканное блюдо на пиру. Его ждут говядина и пудинг семейной жизни, если не просто хлеб и сыр. Он должен упорно трудиться, чтобы сохранить хотя бы сухие крошки, а ведь даже их может не остаться.
Однако, прежде чем закончить повествование, вернемся на мгновение к лакомствам – ко времени до говядины и пудинга, – когда Люси еще жила в доме брата, а лорд Лофтон – во Фрамли-Корте. Раз он заглянул утром, что было у него теперь в обыкновении, и через несколько минут разговора миссис Робартс вышла из комнаты. Люси сидела за шитьем, и лорд Лофтон мгновение-другое смотрел на нее, затем резко поднялся и, встав прямо перед ней, начал строго:
– Люси…
– Что «Люси»? Я в чем-то провинилась?
– Да, провинились, и очень сильно. Когда я спрашивал вас здесь, в этой самой комнате, на этом самом месте, возможно ли вам меня полюбить – почему вы ответили, что это невозможно?
Люси вместо ответа посмотрела на ковер, проверяя, такая ли у Людвига хорошая память, как у нее. Да, он стоял точно на том же месте, что в прошлый раз. Ни одно другое место в мире она не видела внутренними очами так часто и ясно.
– Помните тот день, Люси? – настаивал он.
– Да, помню, – ответила она.
– Почему вы сказали, что это невозможно?
– Я сказала «невозможно»?
Она помнила, что сказала именно так. Помнила, как дождалась его ухода и как, убежав в свою комнату, горько корила себя за трусливую ложь. Она солгала ему тогда – и как же сурово была наказана!
– Что ж, полагаю, это было возможным, – сказала она.
– Но почему вы сказали мне так, зная, как я буду терзаться?
– Терзаться! Да вы нисколько не огорчились! Даже обрадовались!
– Люси!
– Вы исполнили свой долг, и вам это удачно сошло с рук! Как же я удивилась, когда вы рискнули во второй раз! Однако не все кувшину по воду ходить, лорд Лофтон.
– Но теперь-то вы скажете мне правду?
– Какую правду?
– В тот день, когда я впервые сделал вам предложение… вы ведь любили меня тогда?
– Давайте не будем ворошить прошлое.
– Но я поклялся себе, что добьюсь ответа. Ужасно жестоко было сказать мне такие слова, если только они не шли от души. Однако вы не видели меня больше с того дня и до тех пор, когда моя матушка приехала к вам в дом миссис Кроули.
– Разлука как раз и пробудила во мне чувство.
– Люси, я убежден, что вы любили меня тогда.
– Людвиг, вам это нашептала какая-то гадалка.
Она встала и со смехом покачала головой, даже руками всплеснула. Однако теперь она была в его власти, и он получил возмещение – и за тогдашний обман, и за нынешнее подтрунивание. Мог ли он стать счастливее законным мужем, чем в эти мгновения?
В те дни он вновь завел разговор о верховой езде – с совершенно иным результатом, чем прошлый раз. Тогда было множество возражений. У Люси нет амазонки, и Люси боится лошадей – или говорит, что боится; а главное, что скажет леди Лофтон? Теперь же леди Лофтон находила это вполне уместным, вот только достаточно ли смирная лошадь? Уверен ли лорд Лофтон, что эта лошадь ходила под дамой? Разумеется, достали амазонки леди Мередит, и одну из них укоротили и перешили без всяких затруднений. Что до страхов, не было в мире наездницы отважней Люси Робартс. Все во Фрамли убедились, что она создана для верховой езды.
– Но у меня не будет спокойно на душе, пока ты не найдешь для нее подходящую лошадь, – сказала леди Лофтон.
Кроме того, надо было позаботиться о свадебном платье и о приданом, и я не могу похвалиться, что в этом Люси сравнилась талантом
