дней позднее начала времен и все такое прочее?
– Да. Как случилось, что у нас есть животные, которых нет в Европе и Азии, если все начинали свой путь от горы Арарат? Он отвечает: благодаря мостам, сотворенным архангелами. Нужно лишь положиться на великого профессора Катлера, чтобы ответить на все вопросы, используя Писание, вывернутое вспять петлей, как рыболовный крючок.
– Катлер ничего не знает о современных теориях возраста Земли? Он что, не читал даже Чарлза Лайеля[95]?
– Катлер вообще почти ничего не читает. Боится, что это исказит его знание о Вселенной.
– И он навязывает этот вздор вашим ученикам? Позор! – Возмущение Мэри было отрадно для Тэтчера.
– Мы – его пробная аудитория. Катлер говорит, что нынешние трудные для нашей разрушенной страны времена требуют возвращения к фундаментализму. Подозреваю, что ему становится тесно в Вайнленде и он жаждет возвращения к своей былой широкой известности, затеяв цикл лекций.
Мэри усмехнулась.
– Если он уедет, вам ведь не будет слишком недоставать его поддержки, и вы обретете покой, необходимый для работы.
– Хорошо бы. Но Катлер не будет постоянно отсутствовать. Школа – слишком ценная для него платформа. Он станет держать нас в узде, пока запускает свой магнум опус – объяснение всех научных парадоксов, не объясненных в Библии.
– До бесконечности эксплуатируя недостаток в ней научной логики, – подхватила она. – Это оскорбительно для Священного Писания, правда?
– Да. Я нахожу утешение в чтении Псалтыри, когда никакие мирские размышления не приносят покоя сердцу. Именно потому, что размышления в этих стихах – не мирского свойства. Псалмы освобождают нас от нас самих.
Мэри кивнула.
– Наука указывает нам путь в изучении самого творения нашего Создателя, однако замысел внятен лишь ему самому. – Она внимательно посмотрела на Тэтчера. – Значит, Катлер считает себя пророком? Собирается создать новое Писание?
– Вероятно, да. Чтобы примирить проблемы нынешнего века с Библией.
– Ясно. И ваша кампания за обучение научным методам вступает в противоречие с его притязаниями.
– Катлер хочет избавиться от меня. Отвергает все, что я предлагаю. Полевые уроки, опыты в классной комнате, любой представленный мною на его утверждение список чтения. Катлера оскорбляет ясная логика Дарвина.
– Она оскорбляет очень многих. Доктор Грей пишет, что ужас перед Дарвином перерастает в истерию, даже среди его ученых коллег. Еще недавно «Происхождение видов» винили в пособничестве аболиционизму и войне. А теперь уже и сами аболиционисты и трансценденталисты ополчились против него.
– Как люди могут быть столь иррациональны? – спросил Тэтчер, хотя и сам знал ответ. – Даже аболиционисты не желают оказаться внутри процесса творения и быть субъектами его законов. Они желают сами править им, восседая во главе стола, рядом с Богом.
– Людей можно убедить в вещах незначительных, – произнесла Мэри, отвернувшись от него и устремив взор в направлении леса. – Но большинство из них отказываются поступиться чем-то важным. Земля, которой миллионы лет, пугает их, поскольку они всегда смотрели на нее по-другому. А человечество, произошедшее из простого вещества Земли, страшит их еще больше. Вместо того чтобы рассматривать доказательства, они предпочитают замуроваться в тыквенной скорлупе, как жена Питера Пайпера[96]. – Говоря, она медленно и ритмично, но почти незаметно кивала – так колышется трава, тронутая легким ветерком. – Презумпцию человеческой жизни преодолевать рискованно. А в данном случае речь идет о презумпциях многих жизней.
«В данном случае – всех когда-либо прожитых», – подумал Тэтчер. Каждый человек на протяжении истории наверняка мысленно усаживал себя во главе стола Создателя. Чтобы теперь увидеть, как стол переворачивается, осколки фарфоровой посуды летят на пол, само место, на котором он сидел, исчезает и рушатся небеса? Тэтчер не воспринимал Дарвина в таком угрожающем свете. И тем не менее старые концепции больше не соответствовали очевидности. Тыквенная кожура являлась ненадежным убежищем. Неужели люди не способны понять, что бесполезно цепляться за свои устаревшие принципы? И если так, то почему они с Мэри другие?
– Похоже, никакие раны в этом мире не затягиваются, – сказал он. – Мы пытаемся убеждать друг друга, однако расходимся еще дальше.
Мэри смотрела на бегущую речку. Тэтчер стряхнул хлебные крошки с брюк, поднял с земли камешек и бросил его в воду цвета ржавчины.
– Все гораздо проще, – продолжил он. – Я всего лишь хочу выполнять свою работу. Истина объективна. Человека, утверждающего это, следует уважать, а не угрожать ему.
– Учитывая оскорбления, которые им приходится сносить, мистер Дарвин и доктор Грей, наверное, порой чувствуют, будто сам Бог против них, – заметила она. – Мистер Агассис[97] ездит по всей стране и объявляет их монстрами.
– Я видел Агассиса. Все, что он говорит, призвано потрафить толпе, для этого он преувеличивает и безбожно упрощает. Жажда снискать всеобщее одобрение компрометирует его как ученого. В свое время Агассис был хорошим геологом, а теперь ведет себя как шоумен, ему важно лишь привлечь как можно более многочисленную аудиторию. Сначала он завоевал Европу, теперь покоряет американцев.
– Мистер Дарвин встревожен жестокими нападками. – Казалось, Мэри физически страдает от горестей своего друга. – На самом деле он не считает, что единолично создал свою теорию. Были и другие шедшие по тому же пути; мистер Дарвин лишь стал первым, кто перевернул достаточно много камней, чтобы сформулировать ее и достоверно изложить. Как можно клеймить человека за его усердие?
– Мистера Дарвина поносят за его открытие, а доктора Грея – за то, что он выступает в качестве его защитника по нашу сторону Атлантики. Мне же мой работодатель угрожает за то, что я принес это открытие в Вайнленд.
– И тем не менее ваши ученики нуждаются в вас, Тэтчер. Их семьи приехали сюда в поисках безопасности, но они будут продолжать страдать от старых властей, пока небеса не рухнут. Ваша задача заключается в том, чтобы указать им выход. Научить рассматривать доказательства, а не бояться их.
– Выйти на свет, как вы однажды выразились. Из укрытия.
Мэри посмотрела на него с такой теплотой, что у Тэтчера закружилась голова. Он не был избалован восхищением.
– Должны же в вашей школе быть и другие здравомыслящие люди, поддерживающие ваши устремления, – с надеждой произнесла Мэри.
Если таковые и были среди его коллег-учителей, то они хорошо маскировались.
– Не знаю, что можно сделать, если половина мира, совсем не понимая теории Дарвина, сплачивается вокруг любого, кто называет его преступником и желает видеть повешенным.
Мэри промолчала. Но это не являлось преувеличением, Тэтчер наблюдал подобное на рыночной площади Бостона: болтающееся в удавке грубое чучело с пришпиленным к брюкам обезьяньим хвостом – и жаждущая крови толпа, скандирующая: «За решетку его!» Подстрекателем был странствующий проповедник в потрепанной манишке с брыжами, ботинках и шинели, вероятно снятых с убитого пехотинца. Тэтчер стоял
