Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107
– Классно. А что ты преподаешь, Цицерон?
Давно уже никто из ее ровесников не обращался к Цицерону иначе, как профессор Лукинс.
– Спроси Серджиуса – пусть он расскажет. И держи-ка лучше рот закрытым, когда жуешь.
– Я, конечно, не читал текстов, не готовился, но это, по-моему, не важно. – Серджиус говорил небрежным тоном – похоже, он и эта его подружка из “Оккупай” способны были только завороженно щебетать друг с другом, не замечая ничего. Поэтому Цицерон оказался совершенно не готов к выпаду Серджиуса в свой адрес. – Я-то ожидал услышать какие-нибудь литературоведческие теории, навеянные Марксом. А в итоге это оказался скорее какой-то сеанс по выжиманию слез.
– Этот семинар нес большую политическую нагрузку, Серджиус, – возразил Цицерон, мигом рассвирепев. – Может быть, тебе стоило бы ознакомиться с тем, что называется в гуманитарных науках “аффективным поворотом”. То, что ты пренебрежительно называешь “выжиманием слез”, имеет большой политический смысл: это физическая передача изгнанных чувств от одного телесного субъекта к другому. Происходит трансмиссия аффекта.
Все это было правдой – и ни к черту не годилось. Яростно ополчившись на собеседника, Цицерон сам почувствовал, что его самые искренние убеждения превращаются у него в бессодержательный ученый жаргон, в словесную шелуху, в пепел. К тому же на семинаре он почти не вслушивался в рассказы студентов, потому что заранее отгородился от их слезовыжимательных историй собственным прочным щитом.
– Ну, мне странно слышать, как вы все это защищаете. Мне-то показалось, что семинар просто провалился. Мне вообще показалось, что вы попросту ломаете дурную комедию ради меня. – Цицерон заметил, что под театральной декорацией из рыжих волос, веснушек и загара щеки Серджиуса вспыхнули и разгорелись упрямым румянцем. – Мне было жаль ваших студентов, а под конец стало жаль вас. Только по этой причине я и пригласил вас на завтрак. Хотя, пожалуй, это было ошибкой.
– Это ты – меня – сюда пригласил? – Цицерону стоило больших усилий не взорваться.
– Цицерон, вы говорите очень снисходительно, но, кажется, забыли, что я и сам учитель.
– Я думал, ты сюда приехал как сочинитель песен. Но, вижу, ты даже гитару с собой не прихватил. Ах вот, значит, что – еще и учитель. Ладно, поверю на слово. Но сегодня-то ты на моем занятии присутствовал, так что оказался в роли студента.
Тут встряла Лидия:
– Вот что я скажу: все это так классно! Мне давно самой хочется походить на лекции в каком-нибудь университетском городке. Может, начать с вашего?
Серджиус с явным облегчением отнесся к перемене темы.
– А мы тут с Лидией думали – может, вы знаете? Кто-нибудь из ваших студентов причастен к “Оккупай”? Она говорила, в лагере их особенно не видели.
Цицерон пропустил вопрос мимо ушей. Насколько ему было известно, его студенты относились к этому движению с таким же агностическим равнодушием, с каким отнеслись бы к какой-нибудь социальной сети, откуда еще ни один ровесник не прислал им приглашения.
– Лидия, а что вообще тебя привело сюда, в Камбоу?
– В Новой Англии уже двенадцать лагерей “Оккупай”, и они только крепнут. Мне как-то раз приснилось, что мы с моим “Гибсоном” должны непременно побывать в них во всех, так что я осуществляю свой сон. Во всяком случае, по нескольку дней провожу в каждом лагере. Это, конечно, сумасшедшая идея, но это такой невероятный опыт, что я бы ни за что на свете от него не отказалась. Все в точности так, как ты сказал, Цицерон: происходит телесная передача информации – от одного человека к другому. И как раз сегодня мне нужно в Портленд – вот еще одна причина, почему Серджиус появился как раз вовремя.
– Ты отвезешь ее в Портленд?
Серджиус без видимых усилий проигнорировал презрительный тон Цицерона.
– Ну да. Кстати, нам уже пора, Лидия. Нам же еще вещи твои забрать нужно.
– Да я готова – скажи, и пойдем, – отозвалась Лидия, отправляя в рот крошки от торта. – У меня из вещей – только топор и спальник.
– Я уже освободил вашу гостевую спальню, Цицерон. Дом я оставил незапертым – надеюсь, это не страшно.
– Да тут весь штат Мэн оставляют незапертым.
– Отлично. Ну что ж, спасибо вам. Увидимся когда-нибудь.
Серджиус протянул Цицерону руку – одна безжизненная ладонь едва коснулась другой такой же. Значит, Серджиус разочаровался в нем: их эмоции наконец сравнялись и стали взаимными. Можно мысленно поставить мелом еще одну галочку в списке аффектов.
Хотя не было еще одиннадцати часов утра, Цицерона подстерегало очередное за сегодняшний день унижение. Рядом с ними вдруг оказался непрошеный, но вдруг как будто из-под земли выросший очевидец – Вивьен Митчелл-Роуз, заместитель декана по студенческим делам, собрат Цицерона по цвету кожи в этой белой пустыне Камбоу. А еще нередко бывало, что они с Цицероном вдвоем всласть ворчали друг другу в жилетку, причем настолько воинственно, что белые, наверное, внутренне трепетали, видя, как две их крупные темные головы заговорщически сблизились над ресторанным столиком или где-нибудь в кабинете, за приоткрытой дверью. Вивьен, можно сказать, был его товарищем по академическому Содружеству стражей – а может быть, они больше смахивали на Бродячих ребят или Солдат-бизонов, поскольку в академическом мирке чернокожие не устраивали себе никаких торжественных балов или пикников в честь Четвертого июля, а в целом держались особняком и в тени. Заместитель декана уже двинулся было вперед, чтобы поздороваться с Цицероном, а потом, уловив какой-то сомнительный душок, исходивший от их углового столика, остановился. Но “Лирическая баллада” была слишком уж маленьким заведением, чтобы незаметно дать здесь задний ход. Впрочем, то же самое можно было сказать и об окрестностях кампуса в радиусе мили. Поэтому Вивьен просто замер на месте посреди зала, не приближаясь, чтобы дать Цицерону возможность распрощаться с сотрапезниками.
И это вдруг снова окунуло Цицерона в прошлое. Только он перенесся уже не в кафе-мороженое. Не было больше ни комиксов, ни молочного коктейля. На этот раз он увидел себя на залитом солнце тротуаре, рядом с Розой, которая произносила какой-то гражданский монолог на тему “кто что знает”. Было субботнее утро, они вдвоем быстро шагали мимо школьного двора. А с той стороны сетчатого забора, забыв про игру в стикбол, просунув пальцы в ячейки заграждения, стоял один черный мальчишка, знакомый Цицерона. Стоял и смотрел на идущих мимо Цицерона и Розу. Собрат по цвету кожи в этой пустыне белых, какой был Саннисайд. Один из случайных приятелей, почти что друзей, Цицерона: время от времени они у него заводились – пока все окончательно не поняли, что этот странный книжник, хоть и сын полицейского-силача, не годится им в заступники. И во взгляде этих глаз, которые смотрели в тот день на Цицерона из-за сетчатого забора, читалось вот что: С кем это ты тут? Во что ты ввязался? И как мне вести себя: можно ли раскрыть рот, можно ли вообще подать вид, что я тебя знаю, в присутствии этой сумасшедшей белой тетки? Цицерону достаточно было моргнуть, прогоняя это невольное воспоминание, чтобы увидеть, как в глазах Вивьена Митчелл-Роуза, будто на телетайпной ленте, проносятся те же самые вопросы. Быть может – впервые подумалось Цицерону теперь, когда Серджиус прекратил задавать ему вопросы, – быть может, Цицерон проглядел свой шанс наконец-то избавиться от Розы, разгрузить свои мозги и перегрузить свою ношу в чужие. Может, стоило попробовать? Но разве можно поверить в то, что это получилось бы сделать? Роза Циммер была таким “аффектом”, трансмиссия которого едва ли была под силу Цицерону.
14 октября 1958 года, Дрезден, Веркхофинститут им. Розы Люксембург
Дорогая Мирьям!
Вообрази мое изумление, когда я получил твое письмо и узнал, что та маленькая девочка, что осталась в моей памяти, превратилась в молодую женщину, которая способна не только упрямо и открыто потребовать известий от своего давно пропавшего отца, но даже выдвинуть такое предложение – лично приехать сюда, чтобы мы с тобой познакомились. Хотя, пожалуй, это будет не столько возобновление знакомства, сколько первая встреча. Позволь мне ответить тебе с радостью: конечно, непременно приезжай! Не стану обременять тебя рассказом о моем решении не вмешиваться в вашу с матерью жизнь после того вынужденного молчания, которое последовало после первой стадии моей репатриации. Лучше вместо этого я признаюсь тебе, что радостное потрясение от контакта с тобой высвободило во мне теперь давно хранившееся под замком чувство надежды. Давай же наведем мосты над пропастью пролетевших лет и государственных границ, что так долго нас разделяли! Потому что теперь я смогу ответить на твои вопросы со всей прямотой, какая только возможна в подобном письме, понимая при этом, что более полное понимание станет возможным, когда мы сядем с тобою рядышком и поговорим как следует.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107
